Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов Страница 94

Нину можно было понять. Зачем демонстрировать ребенку, тем более своему, инструменты позорного ремесла. Дети жриц любви обычно не знают, чем зарабатывают их мамы. Но вместе с тем очень хотелось узнать, что это за «трубки».

Я припарковался метрах в пятидесяти от РОВД.

— Здесь посидишь или со мной?

— Зачем здесь?

Настроение у меня было паршивое: не слишком приятные воспоминания были связаны с этими местами. Особенно вон с тем забором, с колючими проволочными украшениями поверху. А ведь мне именно туда. Я покосился на Майку. Пожалуй, она выгодна сейчас для меня. Мужчину с ребенком скорее пожалеют, если что. Девочка решительно вышагивала рядом со мной, не догадываясь, что я внутренне ею, в общем-то, торгую.

Поворачиваем за угол. Вот они, три ступеньки и стеклянная дверь, как будто внутри не маленькая тюрьма, а цветочный магазин. Все становилось на свои места, стоило лишь шагнуть внутрь. Узенький пенал предбанника в серой краске, густо зарешеченное окошко, за которым виднеется погон с тремя звездочками.

Когда я назвал фамилию подполковника Марченко, там, в глубине, произошло быстрое, собранное движение, лязгнула дверь, и в предбанник вышли двое, в портупеях, с расстегнутыми кобурами.

— Ваши документы!

— А у меня нету документов, — с вызовом заявила Майка.

Меня даже обыскали, причем не формально, а с полным прощупыванием. Я очень жалел, что не поставил телефон на зарядку. Информация, добытая из моего паспорта, сильно смягчила поведение милиционеров. Оба они были мне незнакомы, но обо мне знали достаточно. В том числе то, что мы с Марченко знакомы.

— Я могу поговорить с ним? Девочка пока здесь посидит, — сказал я. Оглядевшись, не увидел ни одного стула.

Один из офицеров отвернулся, другой, несколько раз шмыгнув носом, сказал:

— Его нет, увезли.

— Открытая форма туберкулеза, — добавил второй.

— Врачи говорят, что здесь он ее и подхватил.

— Харкал даже кровью.

При поступлении слишком неожиданной информации я в первый момент тупею. Как бы глохну. Они еще продолжали что-то говорить, а я переживал приступ непонятного ужаса. И ощущение потери, как ни странно. Марченко был для меня, оказывается, очень важным элементом общей картины. Точкой, от которой можно было отсчитывать хоть что-нибудь. Это был единственный человек, говоривший со мной на одном языке.

И самое главное вот: наконец я понял, что меня испугало.

Наказан!

Он все-таки наказан. Как бы ни скрывался, в каких бы теориях ни прятался — наказан! По справедливости! Самосвал не мог въехать в камеру СИЗО, а туберкулез может въехать куда угодно.

— В общем, он велел вам это передать.

Мне протянули папку. Старинную папку со свалявшимися матерчатыми завязками и чернильными кляксами.

Я повернулся, чтобы уйти.

— А куда его отвезли? — спросила Майка.

— А здесь недалеко, в «Аркадию», это дорогой медицинский центр.

Еще один приступ глухоты. Но надо его перебороть!

— Но это же косметический салон.

— Нет, там всякие отделения есть.

* * *

Душераздирающее письмо Марченко:

«Я знаю, мы не можем быть друзьями, хоть я и пытался. Ты считаешь меня маньяком, что вообразил себе, будто знает то, чего никто больше не поймет и видеть не хочет. Я бы ничего не хотел тебе сказать, если бы хоть одному человеку мог сообщить все, что мне понятно. Сегодня опять шла горлом кровь, и я ничему не удивляюсь. Родственники точно решили, что я сдвинулся. Жена ходила к полковнику. Я звонил ей сначала, говорил, что в командировке, но потом кто-то проболтался. Она решила, что я ушел к какой-нибудь бабе, только не хочу говорить. Я не хотел ее пускать сюда, потому что сказать ей ничего не могу. Она прорвалась. Она думает, что я вожу сюда баб, но быстро поняла — какие бабы! Она сходила к полковнику, и он пришел ко мне. Хорошо, что тут прибрались. Пью теперь только молоко. Здешние мужики тоже решили, что я рехнулся, но вида не подают. С тобой все равно больше шансов. Я написал рапорт о наезде. Понятно — мне не отвертеться. ОНО меня все равно догонит и из-под земли достанет. Боюсь, полковник не даст рапорту ход, для него это пятно. Так что одним рапортом я ничего не искуплю. Моя цена — чахотка. Это хотя бы не самосвал. Будут лечить. Сдаюсь. Помни обо мне.