Аничкина иколе - Евгения Якушина Страница 95

— Вам чего? – сердито спросил старичок, вперившись в несколько растерянного Руднева колким недоверчивым взглядом. – По векселям пришли? Так я уже заявление в участке написал, что выплачу всё до копейки в будущем месяце! Проваливайте!

Приглядевшись к негостеприимному собеседнику, Дмитрий Николаевич понял, что тот вовсе не так уж и стар, а скорее потрёпан непотребным образом жизни и очевидным пристрастием к выпивке.

— Я не по долгам, – поспешно ответил Руднев и показал записку Терентьева. – Мой друг сообщил мне, что я смогу его здесь найти.

— А-а-а! Так бы сразу и сказали! – повеселел обладатель бирюзового кошмара. – Анатолий Витальевич! – гаркнул он. – Яхонтовый мой! К вам пришли! – и, обращаясь к Рудневу, пафосно представился. – Каллистрат Афиногенович Острый. С кем имею честь?

Дмитрий Николаевич назвал себя и не без содрогания, хоть и в перчатке, пожал грязную руку с поломанными ногтями.

В этот момент из глубины квартиры появился Терентьев, оттиравший платком пыль с пиджака и неловко поправлявший тыльной стороной руки сползшие на самый кончик носа очки, которые он надевал для чтения и письма.

— Дмитрий Николаевич, кажется, я справился со всеми тремя вашими заданиями! – торжествующе сообщил он и пару раз громко чихнул. – Господи! Я за год от этой пыли не отдышусь! Ты бы хоть окна открывал, Каллистрат!

Господин Острый отчаянно замахал руками:

— Как можно! Конкуренты подслушают все наши секреты! – взвизгнул он в откровенном ужасе.

— Ага! Это уж наверняка, – проворчал Терентьев и снова чихнул. – Дмитрий Николаевич, пойдёмте в кабинет. Там хоть как-то дышать можно!

Лавируя между бумажными кипами, Руднев с Терентьевым прошли через две комнаты и оказались в третьей, чуть менее заваленной и пыльной. У серого, засиженными мухами окна в ней возвышался монументальный письменный стол, местами прожжённый и весь в круглых липких следах. Подле него стоял облезлый стул с продавленным сидением, напротив, занимая большую часть комнаты – кособокое кресло с порванной кожаной обивкой. Последним элементом мебели в так называемом кабинете была стремянка без одной ступени, скромно жавшаяся в углу.

Терентьев скинул с кресла стопку газет и предложил Рудневу садиться.

— Только берегитесь сломанных пружин и клопов, – предупредил он, сам расположившись на стуле, который жалобно под ним скрипнул.

— Что это за место? – спросил Дмитрий Николаевич, опасливо примостившись на самом краешке драного кресла. – И кто этот ваш Каллистрат Афиногенович?

— О! Здесь храм грязных тайн и пошлых скандалов столицы! А Каллистрат Афиногенович Острый – верховный жрец этого храма, – с улыбкой ответил Анатолий Витальевич. – Если же серьезно, то это редакция самой мерзкой и вульгарной питерской газетёнки, а господин Острый – её редактор и единственный репортёр. Острый – это его псевдоним, а имя его действительно Каллистрат Афиногенович.

— И откуда вы его знаете?

Терентьев усмехнулся.

— Длинная и занятная история. Как-нибудь на досуге расскажу. Если кратко, то Каллистрат Афиногенович Острый, в миру – господин Хряков, в стародавние времена промышлял шулерством в первопрестольной. Я в то время ещё помощником пристава был и спас его продажную шкуру от праведного гнева серьезных людей с Хитровки…

— Да-а! В прошлом я допустил много непростительных ошибок! – раздался визгливый голос, и в дверях появился неряшливый редактор. – Теперь же я во искупление грехов молодости служу на благо общества! Борюсь, милостивые государи, за чистоту нравов! Моё перо разит пошлость, как копьё Святого Георгия змея. Режу, так сказать, правду-матку!