Просто дыши - Ана Эм Страница 263

Синие глаза распахиваются шире, и мне удается схватить этот момент удивления и потрясения.

Восьмой щелчок.

— Да, он был шефом полиции в Бруклине. Отчасти так я и попал на стипендию в школе. Из-за него. И по той же причине, когда я вернулся в школу после того инцидента, никто о нем и не узнал. Родители других учеников не хотели, чтобы имя школы фигурировало в СМИ вместе с моим лицом и лицами их отпрысков. Я ведь в конце концов был популярным.

От того, как я произношу последнюю фразу, с нотками присущего мне высокомерия и самовлюбленности, у Эвы на губах появляется слабая улыбка.

Девятый кадр.

— Своими достижениями в учебе и спорте я приносил школе немало призов на уровне города и страны. Плюс они боялись мою мать, думали, она пойдет жаловаться или подаст в суд, если меня лишат стипендии, когда до выпуска оставалось всего ничего. Поэтому мне сказали сидеть тихо и забыть о том, что случилось с моим отцом. Случилось. С ним. Как будто это не я подвергался насилию годами. Нет. Это не имело значения. Главное, что его посадили в тюрьму, и это могло запятнать мое досье, а вместе с этим и всю школу с безупречной репутацией.

Эва тяжело вздыхает, даже не пытаясь остановить слезы, и берет длинную кисть.

Десятый кадр.

— Если бы они знали, что моя мать уехала в тот же день, когда вынесли приговор, думаю, они бы отчислили меня сразу же.

— Что? – вырывается из Эвы шепот, и я пожимаю плечами.

— Ей было больно смотреть на меня. Я слишком сильно напоминал ей его. Но к счастью, она хотя бы присылала деньги и изредка узнавала, жив ли я и не нужно ли мне что-то.

Было нужно. Мне нужна была мама. Нужен был кто-то, кто любил бы меня и напоминал, о том, что все будет хорошо.

— Она была первой женщиной, которая бросила меня.

Эва открывает глаза и запрокидывает голову назад так, будто эти слова приносят ей физическую боль.

Одиннадцатый щелчок.

— Ты тогда была права. – она снова опускает голову и смотрит на меня. – Я действительно ненавижу себя. Потому что внешне мы с ним одно лицо. Потому что как и моей матери, мне проще уходить от людей, проще бежать от проблем, а не решать их.

Слезы застилают глаза, но я подношу камеру к лицу и делаю еще один кадр. Крупный план.

Двенадцатый спуск затвора.

— Я ненавижу себя, потому что не знаю, за что меня можно вообще любить. – произношу шепотом и чувствую эти ненавистные слезы на своих щеках.

Эва ничего не отвечает. Только кивает. Понимаю. Говорит ее взгляд. И думаю, что из всех людей в моей жизни она единственная, кто действительно понимает. Она продолжает запечатлевать уродство, а я в это время снимаю красоту. Чистое искусство. Вот каким ощущается этот момент. На мгновение мне кажется, будто ради него нас и свела судьба. Будто все встает на свои места. Будто наши души наконец увидели друг друга в истинном свете. В истинном обличии. Без притворства и лжи. Без страха и боли. Это простое понимание разливается по студии и наполняет каждую клеточку наших тел до самого основания.

— Эти шрамы. – вдруг произносит она, ведя кисточкой по холсту. – Ожоги. Последствие несчастного случая.

Тринадцатый кадр.

Рука со шрамами держит кисточку.

— За мной не доглядели, и я вылила на себя чайник с кипятком. – тихо рассказывает она, и я замираю, боясь даже вздохнуть, чтобы не пропустить ни слова. – Мама обвинила во всем няню и уволила ее. А мне тогда впервые сказала «не драматизируй», потому что я кричала от боли. Она поняла всю серьезность ожогов только в больнице.