Найди меня в сердце ночи, Каноко - Лин Си Ён Страница 104

— «Мутировавших», если по-вашему.

«Можно было догадаться». Каноко отхлебнула еще глоток. Что-то не сходилось, и приходилось рассуждать медленно, раскладывая мысли по полочкам. В их семье – надо полагать, в семье Фудзивара? – рождалось много «зрячих». То есть «мутировавших». «Это уже известная информация», – она кивнула в такт своим мыслям. В главной ветви обычно еще умеют перекидываться. Перекидываться – превращаться в ёкаев, если она правильно поняла. А Кицунэ не умеет, с чем и связаны ее проблемы. Бред!

Даже не умей нурарихён читать мысли, догадался бы по выражению лица, что Каноко ему не поверила.

— Не умеет. – Он помотал головой, подтверждая, что не оговорился.

— Но я видела!

Окрик получился почти детским, и иллюзия важных переговоров, и без того дышавшая на ладан, рассыпалась мелкими осколками.

— Не видела.

— Видела, она становится огромной лисицей.

Каноко намеренно воскресила в памяти зловещий образ. Уж жуткая тварь, гонявшая их с Казуо по автостраде, ей никак не могла привидеться.

— Не видела, не видела! – Нурарихёну явно надоело взбивать матча вручную, и теперь венчик кружился сам по себе, без его помощи. – Люди, как только что-то необычное видят, сразу в сторону бегут, пугаются.

— Если вы обо мне, то мне не страшно.

— Тебе-то? Конечно, не страшно, ты же тоже «зрячая». Другу твоему страшно, вот это да. Не показывает, но боится.

— Люди не любят ни ёкаев, ни «мутировавших», но точно не боятся.

— Не любят – потому что боятся. А «зрячие» стесняются дара. Как будто быть «не таким» – это плохо. Нет-нет. – Он покачал головой, словно наставляя невидимого ученика. – Они просто не понимают. А знаешь что? Да и не надо им понимать! Быть другим – это не наказание, а дар. Выпей еще чаю, и станет легче.

Оглянулась на Хинату – к тому как раз подлетела его чашка. Каноко посмотрела, поднесла чай ко рту и несмело отхлебнула.

За окном шел бесконечный дождь, какой бывает только в Токио в июне. Капли скользили по стеклу, сливаясь в единое серое нечто. Город вдалеке исчез, сменившись единым водяным маревом. Каноко стояла, положив подбородок на подоконник, и наблюдала, как снаружи ветер рвал деревья.

«Не хочу я ни на какую Окинаву!»

От злости в груди тянуло заплакать и закричать одновременно. Чтобы мама, папа и брат столпились вокруг, утешали и уговаривали успокоиться, а потом не выдержали и согласились, что уезжать куда-то – глупость несусветная и смысла в этом никакого.

Вот только семьи в огромном зале с колючим ковром не было. Да и вообще ни единой живой души. Только игольчатый ковер, крашеные стены и станок вдоль одной из них. Каноко выставила вперед правую ногу, наклонилась и сделала колесо. Не резко и с замахом, как маленькие, а медленно и почти лениво.

Вверх ногами зал оставался таким же: пустым и грустным. Тренер велела задержаться после занятия, подождать, когда она вернется со второго этажа, и прогнать упражнение еще раз. Обычно это радовало: как же, Каноко выделили из всех. Но сейчас она лишь морщилась и раз за разом повторяла опостылевшее: «Не хочу».

Сильнее всего было желание есть, хотя и поваляться в безделии с закрытыми глазами Каноко не отказалась бы. Тело ныло: что такого она вчера делала, что все так болит? Вспомнить не получалось. Но с кухни тянулся аромат жареного тофу, и живот торжественно пообещал устроить бунт, если она сейчас же не поднимется и не попросит оставить ей хотя бы кусочек.