Бес лести предан - Элиот Лилит Страница 112

Внутри все сжалось – спустя четыре года вспышки неудовольствия цесаревича пугали его так же, как и в первый день в Гатчине. Еще раз поклонившись, Алексей поспешил прочь.

Он заметил Андрея издалека. Весь в пыли, со взмыленной лошадью, брат расхаживал туда-сюда, притиснув сложенные руки к груди. Он был очень бледен, почти как оставленная позади Мария Федоровна.

Странно, ноги совсем не слушались. Алексей пытался ускорить шаги, но будто по колено в болоте брел. Сердце требовало развернуться и броситься назад, к цесаревичу. Да – тягостный бесполезный вечер в компании ненавистных вельмож, но даже Платона Зубова Алексей сейчас хотел видеть больше, чем родного брата.

Солдаты заметили его и отдали честь. Алексей кивнул, но мысли его увязали в густом сиропе. Выйдя вперед, он окликнул брата.

Тот развернулся – порывисто, как ужаленная лошадь. Подскочил к нему, сверкая глазами.

— Где ты был?!

Алексей выставил между ними руку.

— В Гатчину не пропускают без предварительного уведомления. Ты мог…

Что-то хрустящее впечаталось ему в ладонь. Письмо.

— Читай!

Алексей деревянными пальцами развернул бумагу и вгляделся в ровные строчки. Мать каждую буковку выводила красиво и аккуратно, но взгляд так и норовил соскользнуть вниз, на размякшую землю, где в отпечатках шагов собирались лужицы мутной воды. Алексей разбирал только отдельные слова, будто писано было на языке, которым он плохо владел. В конце концов, разобрал главные два.

«Отец» и «скончался».

Алексей перечитывал. И перечитывал. И перечитывал. И…

Ах да, Андрей еще здесь. Надо что-то сказать. Надо… заняться организацией похорон? Написать ответное письмо матери? Съездить к Пете и рассказать ему? Просить об отпуске? Надо…

Алексей поднял глаза на Андрея. Тот смотрел так, что было неясно – хочет кинуться ему на шею, как в детстве, или ударить.

«Он ждет, что я как-то все поправлю. Как всегда делал».

Да только что тут поправишь? Ему снова семь, и он снова машет руками над детской кроваткой, загребая пальцами черные угли.

— Езжай обратно в Петербург, – услышал Алексей чужой голос. – Я завтра приеду или напишу, когда приеду, и решим с похоронами.

Андрей посмотрел так, будто открыл дверь на знакомый голос и увидел тварь из книги Германа про двойников.

— И все? Больше ничего не скажешь?

А что еще сказать? Он был куклой на заевших шарнирах. Актером, позабывшим реплики.

— Я еду к матери, этой же ночью. Уже отпросился из полка, – голос Андрея звенел. – Поехали со мной.

Алексей помотал головой.

— Я комендант, я не могу просто уехать.

— Так иди и отпросись у цесаревича.

Алексей покачал головой снова. Его захлестнула сладкая ненависть к себе.

— Не могу ни о чем просить сейчас, ее величество в Гатчине.

Андрей тоже двигался медленно, вяз в воздухе. Алексей успел бы отступить или вскинуть руку, но не стал. Врезавшийся в челюсть кулак разлил по лицу огонь – тоже сладкий.

Он сплюнул под ноги.

В детстве они, бывало, дрались. Редко – Алексей был сильнее и яростнее, но первым не начинал, а Андрей на него злился нечасто, да и от матери влетало, если возвращались, понаставив друг дружке синяков. А потом повзрослели.

Алексей приложил ладонь к ноющему подбородку. Глаз поднять не смог.

— Извини меня, – и снова голос чужой: хриплый, надтреснутый.