Змея. Часть 1 - Лана Ланитова Страница 135

— Не проси, не буду…

— Серафима, не зли меня, а то прогоню и тебя с глаз долой. У меня сейчас сердце болит так, что я всё крушить скоро буду, без разбору. И тебе от дома откажу, ежели смолчишь сейчас.

— Ну, хорошо, бог с тобой, – Серафима утерла слёзы. – А ничего особенного-то я и не видала, – начала она скороговоркой. – Спальню видала. Красивую, всю в шелках. Мебель дорогая. Кровать стояла.

— Ну…

— Ну, что ещё… Его видала, мужа твоего. Голый он там был…

— Ну…

— И её рядом. Тоже голую.

— Вот даже как? И чем же они занимались, – лицо Татьяны Николаевны сделалось багровым. – Говори же всё…

— Да, ничем таким. Он её на руки подхватил прямо нагишом и стал целовать, а потом по комнате кружить, как ребёнка, прости Господи…

— И всё? – спросила Гладышева тихим и бесцветным голосом.

— А потом он положил её на кровать и сам…

— Что сам?

— А всё, дальше я уж не видала. Да и грех мне бы вышел, если бы я стала дальше на всю эту срамоту глядеть. Я уж, сколько лет без мужчины живу. Даже батюшка на исповеди сказал, что я теперь на особом положении перед богом, коли больше двадцати лет без греха прожила. Так зачем мне всю срамоту эту лицезреть? Не кори, не стала я, Танюша. Да, и потом приказчик его мог меня хватиться – скандал бы вышел. Да и чего гадать, если и так всё ясно.

— Ясно, – кивнула Гладышева. – Спит он с ней. Да, ещё как затейно… А мне-то письмецо черкнул, словно дурочке. Наверное, вместе с ней сочинял. А потом, говоришь, на руках носил её, как ребенка?

Татьяна Николаевна уронила голову на руки и громко зарыдала.

— Танечка, не плачь так громко, не убивайся. Прислуга услышит.

— Да, что мне прислуга! Что мне все вы… Пойди и ты прочь! С глаз моих долой! Врёшь всё, гадина! Какие же вы все подлые!

* * *

Она не спала до самого утра. Злость и жажда мщения приходили на смену горькому отчаянию.

«Завтра же подам на развод. Расскажу обо всём отцу. Пусть он лишит его всех денег. Пусть по миру пустит, а ещё лучше пусть устроит всё так, чтобы заперли его в казематы. За что? А пущай придумает, за что. Обвинит в каких-нибудь махинациях и посадит. В каких махинациях? Пусть придумает, в каких».

Лохматая, с заплаканным лицом, вмиг постаревшая от горя, она вышагивала по спальне и придумывала все возможные способы мщения неверному и подлому мужу.

«Я и родителям его завтра же телеграмму пошлю или письмо напишу, обо всех его художествах расскажу. Я его ославлю на весь свет. И в университете о нём расскажу, чтобы никакой защиты ему не было. Какой из него профессор? С таким моральным обликом? Я всем знакомым о нём расскажу, чтобы никто ему даже руки не подал. А Казимир? Да, где ж её муж? Помер что ли? Ах, какой же Мишка мерзавец! Голую её кружить! Пёс! Голытьба! Ненавижу…»

Она падала на кровать и заливалась злыми и горючими слезами. Вдоволь наплакавшись, она налила себе валерьяновых капель и прилегла. Тяжёлый сон смежил усталые веки.

Проснулась она поздно, когда за плотными портьерами уже вовсю занимался жаркий июньский полдень. Нестерпимо болела голова. Она подошла к зеркалу. В седом овале на неё смотрела немолодая и измученная страданиями женщина.

— Зачем я связалась с ним? – с горечью подумала она. – Я только старюсь и дурнею в этом браке. Вон, даже седина стала проступать. Боже, как же надоело всё. Жизнь прошла в страхе и ожиданиях. Да, всё мимо. Зачем? Поди знай…