Эпифания Длинного Солнца - Джин Родман Вулф Страница 137

— Мне, понимаешь, пожертвовать нечего, – объяснил Чистик. – Была со мной птица, да улетела… хотя недавно я вроде бы нетопыря где-то тут слышал. Хочешь, попробую изловить одного?

— Ты полагаешь, я так же жаден до крови, как и моя сестра, Сцилла…

— Наверное. Я ж с ней проболтался…

Однако сколько бы Чистик ни напрягал память, всякие случаи – как он видел ее голышом, сидящую на белом валуне, как жарил ей рыбу – в голову лезли один за другим, а вот дни, часы и минуты ускользали, противились счету.

— Чего ты хотел бы?

— Н-ничего, о Грозный Тартар, – внезапно охваченный ужасом, пролепетал Чистик. – Правду сказать, ничего.

— Те, кто приносит нам жертвы, Чистик, всегда чего-то хотят. Зачастую многого. К примеру, дождей – и в вашем городе, и во многих других.

— Дожди там, у нас, о Грозный Тартар, уже начались.

— Знаю, Чистик, знаю.

— Но если ты слеп…

— Ты капель видишь?

Чистик мотнул головой.

— Не вижу. Темно ведь, лохмать его…

— Однако же слышишь. Слышишь неторопливый плеск падающих капель, сливающихся в поцелуе с упавшими прежде.

— И слышу, и чувствую тоже, – сообщил Чистик богу. – Вон, на затылок то и дело каплет, за ворот течет.

— Чего тебе хочется, Чистик?

Дрожа всем телом, Чистик обхватил себя за плечи, прижал локти к груди.

— Ничего, о Грозный Тартар.

— Все люди чего-нибудь да хотят, Чистик. Особенно те, кто утверждает, будто им ничего не нужно.

— А я – нет, о Грозный Тартар. Но если тебе так угодно, давай пожелаю чего-нибудь. Поесть, например, не мешало бы, это точно.

Ответом ему была мертвая тишина.

— Тартар! Послушай-ка, если сижу я на алтаре, а ты говоришь со мной, стало быть, где-то здесь и Священное Окно есть?

— Есть, Чистик. Прямо перед тобой. Я здесь.

Чистик сдернул с ноги левый башмак.

— Помозговать обо всем этом надо…

О богах много всякого рассказывала майтера Мята, однако теперь Чистику казалось, что на самом деле боги бывают не одного – двух видов: те, из тетрадки, из ее рассказов, и настоящие, вроде вселившейся в Синель Сциллы с этим вот Тартаром. Настоящие куда как больше, значительней, но другие, «тетрадочные», лучше и в чем-то сильнее, пусть даже они невзаправдашние.

— Слышь, Грозный Тартар…

— Да, Чистик, да, мой ноктолат? Чего тебе хочется?

— Я бы тебе, если можно, пару вопросов задал. Вы, боги, вон сколько раз отвечали на вопросы авгуров… Конечно, я не авгур, но, если позволишь, спрошу уж сам: ведь авгура здесь, с нами, нет.

Тишина… ни звука, кроме непрекращающихся всплесков да печального, хриплого женского голоса где-то далеко-далеко.

— Почему мне не видно твоего Окна, о Грозный Тартар? Это, если не возражаешь, мой первый вопрос. То есть обычно они, Окна, вроде как серые, однако светятся в темноте. Может, я тоже ослеп?

Вновь тишина.

Чистик принялся растирать замерзшие ступни ладонями. Еще недавно его ладони сияли, будто расплавленное золото, а теперь их даже теплыми не назовешь…

— Ты, надо думать, ждешь второго вопроса? Так я вот что хотел бы понять. Почему я слова и все прочее слышу? В той палестре, куда я мальцом ходил, майтера говорила: со временем вы, дескать, подрастете и больше не сможете разобрать речи богов, если кто-то из них появится в нашем Священном Окне. Только вроде как суть уловите, да, может, расслышите пару слов, но навряд ли. И потом, когда нам явилась Киприда, все вышло в точности так, как сказала майтера. Мне лично, о Грозный Тартар, порой казалось, будто я ее почти что вижу, и пару слов удалось расслышать яснее ясного. Сказала она «любовь» и «разбои», и я все понял. Оба слова понял. А еще понял, что она говорит: все-де в порядке, я вас люблю и в обиду не дам – главное, чтоб вы в меня верили. А вот ты сейчас со мной говоришь, будто обычный человек, вроде Шахина или меня самого, стоящий тут, рядышком.