Волны и джунгли - Джин Родман Вулф Страница 142

Позже, лежа под фордеком, бок о бок со мной, Взморник снова спросила:

— Так неужели ты не понимаешь, отчего мне пришлось сегодня прятаться от тебя?

Я полагал, будто прекрасно это понимаю, однако свой ответ уже высказал и потому спросил:

— Отчего же?

— Оттого, что сама тебя принудила… и не позволила…

— Ты ни к чему меня не принуждала, – возразил я.

— Еще как принуждала. Пением. Это все она, моя песня. Стараюсь, стараюсь забыть ее…

— Может, из-за твоего пения мне и захотелось тебя сильнее, чем когда-либо прежде, но делать то, что я натворил, ты меня вовсе не принуждала. Я поддался собственной похоти, а должен был сдержаться.

Молчание Взморник затянулось настолько, что я едва не уснул, но тут она подала голос:

— Этой песне меня выучила та подводная женщина. Забыть бы и ее тоже…

— То есть твоя Матушка? – переспросил я.

— Она мне не мать.

— Но ты же сама звала ее Матушкой.

— Потому что ей так хотелось, а я… я помню большую лодку и женщину, разговаривавшую со мной, а порой носившую меня на руках. Наверное, она и была моей матерью.

Я согласно кивнул, но, тут же сообразив, что Взморник меня не видит, прибавил:

— Да. Видимо, да.

— А после помню только ту подводную женщину. Хотя на женщину она совсем не похожа – разве что придаст вид женщины… части себя.

— Понимаю.

— А сама она с виду совсем другая, большая очень… но тоже женщина. Велела мне звать ее Матушкой, я и звала. А настоящая моя мать, наверное, утонула, и эта, подводная, ее сожрала.

— Морская богиня… а ее имя ты знаешь?

— Нет. Если и знала когда-нибудь, то забыла и очень этому рада. Не хочу ее больше помнить, да и ей самой этого тоже не хочется. Уж это-то я о ней помню. Хочешь, я тебе снова спою?

— Нет, – ответил я, ничуть не погрешив против истины.

— Тогда постараюсь забыть эту песню.

Погружаясь в сон, я услышал (а может, мне это просто почудилось), как она продолжила:

— …и воду забыть, и подводную женщину, и лодки с людьми под водой. Потому и не стала есть твою рыбу. Не хочу, не хочу больше есть ни рыбы, ни мяса утопленников… Мальчишка ведь принесет нам что-нибудь поесть?

Возможно, я ответил на это невнятным мычанием, но точно не помню – ведь сколько времени с тех пор прошло.

— А по-моему, нет. Сам съест все, а к нам вернется с пустыми руками.

Что ж, в этом она ничуть не ошиблась.

Помню, впервые за ту ночь погружаясь в крепкий, глубокий сон, я подумал, что Взморник забывает богиню, которую звала Матушкой, поскольку Крайт (его она называла просто «мальчишкой») намеревался звать ее «маменькой». Что на борту шлюпа есть место лишь одной матери, а если так, принадлежит оно Взморник.

Место жены в моей жизни также имелось только одно. Сквозь муть в слипающихся глазах я увидел тебя, Крапива, бедняжка моя, меркнущей, меркнущей, погружаясь в прозрачную синюю воду, будто тот молоток, что я держал на шлюпе, но в один прекрасный день уронил за борт и глядел, как он тонет, увлекаемый железной головкой книзу, а деревянной рукоятью кверху, становится все меньше и меньше, утрачивает четкость очертаний, навек поглощаемый морскими водами. В то время моя любовь к тебе, словно рыболовная леса, тончайшая, незримая нить, вытравливалась кубит за кубитом, фатом за фатомом, пока не придет час вновь вытянуть тебя на поверхность.