Эпифания Длинного Солнца - Джин Родман Вулф Страница 144

Долгое время со страхом ждавший подобного замечания, в этот момент Шелк воспринял его как нечто обыденное до оскомины.

— Многие авгуры причисляют Иносущего к меньшим богам, но я не из таковых, – объяснил он. – Стало быть, сердце? Что с его сердцем? Для перебоев с сердцем он чересчур молод.

— Это корнет Маттак, сын одного из моих постоянных клиентов, – зашептал низкорослый ювелир, придвинувшись ближе к Шелку. – Того-то, другого, их сержант пристрелил…

— Другого… кого?

— Патеру Мурену. Он мне назвался. Мы поболтали немного, после того как он покончил с молитвами насчет Прощения, и я… я… и я…

Из глаз ювелира внезапно, словно струя воды из треснувшего кувшина, хлынули слезы. Отыскав в кармане синий носовой платок, ювелир звучно высморкался, а Шелк вновь склонился над корнетом и осмотрел его в поисках ран.

— Я предложил подыскать ему чашу… чтоб кровь собирать, понимаешь?

— Да, – рассеянно подтвердил Шелк, – для чего служат чаши, я знаю.

— Он сказал, что у них она желтая, глиняная, а я ответил… ответил…

Поднявшись на ноги, Шелк подхватил с пола свой саквояж.

— Где его тело? Ты твердо уверен, что он мертв?

Орев вспорхнул к нему на плечо. Ювелир утер платком нос и глаза.

— Уверен ли я?.. Святейший Иеракс! Кабы ты его видел, не сомневался бы ни секунды! Он там, в проулке. Этот сержант вошел, пока мы разговаривали, и застрелил его. В моей собственной лавке! А после наружу выволок.

— Будь добр, покажи его мне. Но Прощение Паса всем им, остальным, он принес? Это правда?

Ювелир, закивав, повел Шелка за пустые витрины, в заднюю часть лавки.

— И в то время корнет Маттак не был ранен?

— Вот именно.

Отодвинув в сторону занавесь черного бархата, ювелир указал Шелку на узенький коридор. Миновав железную дверь с висячим замком, оба остановились перед еще одной, очень похожей, запертой сразу на несколько прочных засовов.

— Я говорю: когда все это уляжется да жизнь войдет в колею, золотую тебе подарю! Понимаешь, пока он приносил им всем Прощение, я витрины опустошал, а он заметил, что в жизни еще не видывал столько золота разом, а они как раз копят на настоящую, золотую. Дескать, раньше, до его появления, у них в мантейоне такая была, только продать пришлось.

— Вполне сие понимаю.

Сняв со скоб второй засов, ювелир прислонил его к стене.

— Вот я и сказал: кончится это все, подарю тебе чашу, в память о нынешней ночи. У меня как раз уже около года стоит одна, превосходная, простого золота, без прикрас, но с виду совсем не простая, понимаешь? Он услышал, заулыбался…

Скрип несмазанных петель железной двери разительно напомнил Шелку о садовой калитке в обители.

— А я ему: идем со мной в кладовую для ценностей, патера, я тебе ее покажу. А он руку мне на плечо положил и говорит: не считай себя связанным словом, сын мой, ты ведь не клялся богами, и тут… и тут…

— Позволь мне взглянуть на него, – перебил его Шелк, шагнув за порог, в проулок.

— И тут тот сержант вошел да пристрелил его, – закончил ювелир, – так что ты, патера, назад, в дом, лучше не возвращайся.

Неподалеку, в промозглом зловонном мраке, кто-то бормотал ту же молитву, которую только что завершил сам Шелк: имена Фэа со Сфингой, а также канонические заключительные слова он расслышал явственно. Надтреснутый, хрипловатый голос принадлежал старику, отчего Шелку, решившему, что старик этот – патера Щука, на миг сделалось не по себе.