Волны и джунгли - Джин Родман Вулф Страница 151

* * *

Найденный Крайтом шалаш мы отыскали только в потемках. Принадлежал он семье из четырех человек – мужа с женой, мальчугана лет двенадцати или тринадцати и пухлой девчушки, на мой взгляд, не старше восьми-девяти. К нашему появлению глава семьи еще не вернулся с охоты, а мальчишка лучил рыбу в реке. Увидев нас, мать позвала его, и он, угрожающе размахивая шипастой острогой, примчался на зов. Мы со Взморник, заулыбавшись, постарались жестами (поскольку Общего Языка женщина, похоже, не знала) выразить дружелюбие.

Ну а девочка оказалась ночной жертвой Крайта. Мертвенно-бледная, несмотря на сильный загар, она лежала навзничь возле костра, лишь изредка, от случая к случаю открывала глаза и, по-моему, за все время, проведенное нами там, не произнесла ни слова. Вспомнив, что слышал от Шелка о Ломелозии и что сама Ломелозия позже рассказывала нам с Крапивой, я постарался знаками объяснить ее матери: девочку-де нужно держать в тепле и как можно обильнее поить, и наконец сам, отыскав у шалаша мягкую шкуру зелюка, укутал ею малышку. Мальчуган, оказавшийся – или, скорее, казавшийся – куда смышленее, принес воду в тыкве-горлянке, как только я, указав на его сестренку, сделал вид, будто пью из горсти.

Вскоре к шалашу, неся с собой пару крупных серых с красным птиц, убитых стрелами, вернулся глава семейства. На Общем Языке он, как оказалось, изъяснялся более-менее неплохо и с ходу завалил нас вопросами о Малыше, поскольку прежде ни разу не видел гусов. Услышав от меня, что Малыш способен понимать наш разговор, он (с некоторыми затруднениями, но весьма горячо, предельно серьезно) объяснил, что так обстоит дело с любыми животными.

— Он слушать. Говорить – нет. Иногда говорить. Давнее время, стригведь – он говорить с мой.

Прежде ни разу не слышавший о подобном звере, я спросил, что же стригведь сказал ему.

Глава семьи отрицательно покачал головой.

— Говорить – нет.

— Менять кровь, – объяснила его супруга, заставив Взморник удивленно моргнуть.

Судя по ее тону, речь шла о чем-то отнюдь не пустячном, и я попросил рассказать об этом подробнее.

— Он-Загонять-Овцы резать рука. Стригведь резать так же.

С этими словами она скрестила руки, изображая обряд смешивания крови, а затем указала вверх. Ее муж с сыном также указали вверх: глава семейства – луком, а мальчуган – острогой. Тогда я, недолго думая, поднял кверху ствол пулевого ружья, чем заслужил одобрительные кивки хозяев, и Взморник, видя это, тоже, подобно женщине, подняла кверху руку.

Приглашение разделить с ними трапезу мы приняли весьма охотно. После ужина я выменял у хозяев на две серебряные булавки мягкую шкуру несколько меньше той, которой укутал девочку, объяснив, что мерзну.

Он-Загонять-Овцы (также обнаженный до пояса) прорезал в середине шкуры дыру для головы, а затем отрезал от края длинный тоненький ремешок и обвязал им меня вокруг пояса, будто брючным шнуром, превратив мое приобретение в грубоватую, но теплую кожаную рубаху с рукавами по локоть.

— Ты остаться, – настойчиво предложил он. – Она-Брать-Ягоды сделать для ты вместе.

Этого «сделать вместе» ни я, ни Взморник не поняли. Тогда он вынес из шалаша пару прекрасно сшитых башмаков из сыромятной кожи, указал нам на швы, и я, возможно, с излишним пылом предложил ему серебряную шейную цепочку, если Она-Брать-Ягоды возьмется изготовить такую же пару для Взморник, так как продемонстрированная нам пара окажется ей чересчур велика. После недолгого спора мы сговорились на том, что башмаки сойдут и без украшений, а я прибавлю к шейной цепочке еще одну, третью булавку.