Тень среди лета. Предательство среди зимы - Дэниел Абрахам Страница 153

В общем, шума было не больше и не меньше обычного – такие скандалы тысячами будоражили кровь Сарайкета. Ота, впрочем, держал свою версию при себе, даже когда встречал знакомых. Скоро все выяснится само.

На западе садилось солнце, проваливаясь в низкие холмы и тростниковые поля. Ота отправился по широким улицам в сторону дворцов, где, миновав сады, очутился у дома поэта. Дом стоял в стороне от величественных чертогов хая и утхайема и оттого казался уединенным, скромным и каким-то настоящим. Ота оставил позади голые деревья и прошел по мосту над прудом, где плескались карпы кои. Здесь вода никогда не замерзала.

Не успел Ота подойти к дверям, как Маати открыл их. Из дома пахнуло теплом, запахами дыма и пряного вина. Маати приветствовал гостя как ученик – уважаемого наставника, а Ота рассмеялся и развел его руки в стороны. Только когда Маати не улыбнулся в ответ, он понял, что поза была искренней. Ота принял позу извинения, но Маати молча покачал головой и пригласил его внутрь.

Беспорядка в доме прибавилось: книги, бумаги, пара стоптанных башмаков, недоеденный завтрак. В очаге догорал огонь; Маати опустился в кресло перед ним. Ота занял второе.

— Ты вчера оставался с ней на ночь? – спросил Маати.

— Не на всю, – произнес Ота, наклоняясь вперед. – Под утро снял койку около порта. Не хотелось ночевать у Амат Кяан. Ты слышал, что она…

— Да. Похоже, Хешаю-кво сообщили даже раньше, чем хаю.

— И как он это воспринял?

— Отправился в Веселый квартал. Вряд ли мы скоро его увидим.

— Думаешь, он у Амат?

— Сомневаюсь. Судя по его поведению, он намерен не решать проблемы, а участвовать в них.

— А он знает? Ты говорил ему, с чем она собирается выступить?

Маати издал полусмешок-полустон.

— Говорил. Только он не поверил. Или поверил, но не хочет признаваться. Сказал, что справедливость этого не стоит.

— Не могу с ним согласиться, – покачал головой Ота и добавил: – Хотя, может, справедливости вообще не бывает.

Настало долгое молчание. У огня Ота заметил чашу вина. Большая чаша, а вина на донышке.

— А как ты воспринял эту новость?

Маати пожал плечами. Выглядел он нехорошо, нездорово. Лицо посерело, под глазами мешки – то ли от недосыпа, то ли от пересыпания. Приглядевшись, Ота обнаружил, что голова у Маати чуть подрагивает в такт сердцебиению. Он был пьян.

— Что случилось, Маати?

— Ты должен был прийти сюда, – ответил молодой поэт. – Не надо спать на пристани или в доме утех. Тебе здесь всегда рады.

— Спасибо, но, боюсь, людям покажется странным…

— Людям! – буркнул Маати и притих.

Ота встал, нашел котелок с вином, что грелся на жаровенке, сгреб на сторону бумаги, лежавшие слишком близко к углям, и налил себе. Маати сонно следил за его действиями.

— Я бы сам тебе налил.

— Какая разница? Я справился. Как ты себя чувствуешь, Маати? Выглядишь… будто тебя что-то гнетет.

— Я так же подумал о тебе. С тех пор как ты вернулся от дая-кво, между нами… все как-то сложно. Тебе не кажется?

— Наверное, – ответил Ота и пригубил вина.

Оно было горячим – пришлось дуть на него, прежде чем пить, – но не перегретым, так что спирт не успел выпариться. Питье приятно согревало горло.

— Я сам виноват. Кое-чего старался не замечать. Орай говорит, море меняет человека, меняет самую его суть.

— Может, дело и не в том, – тихо произнес Маати.