Тень среди лета. Предательство среди зимы - Дэниел Абрахам Страница 167

— Может быть, – ответил Маати. – Он не хотел того, что случилось.

— А значит, раз я действовал преднамеренно, он виноват меньше?

— Да.

— Выходит, ты забыл, что́ мы друг для друга – я и он. Но довольно об этом. Если бы твой любезный грузчик – кстати, ты назвал его Ота-кво, надо быть осторожнее, – так вот, если бы твой Ота-кво сделал что-нибудь дурное, совершил или помог совершить преступление, ты спустил бы это ему с рук?

— Ты знаешь… Откуда?

— Я знаю уже много недель. Пусть это тебя не тревожит. Я никому не рассказывал. Отвечай на вопрос: ты бы упрекнул его в грехах так же, как упрекаешь меня?

— Нет, вряд ли. Кто тебе сказал, что Ота…

Бессемянный откинулся в кресле и принял победную позу.

— А какая между нами – грузчиком и андатом – разница, если ты отметаешь его грехи и не прощаешь моих?

Маати улыбнулся:

— Ты – не он.

— И его ты любишь, – добавил андат.

Маати ответил жестом утверждения.

— А любовь важнее справедливости, – закончил Бессемянный.

— Иногда – так.

Андат улыбнулся и кивнул.

— Какая жуткая мысль, – проговорил он. – Что любовь идет рука об руку с несправедливостью.

Маати пожал плечами. Андат снова взял коричневую книгу и принялся шуршать рукописными страницами, словно что-то искал. Маати зажмурился и вдохнул пары вина. Ему стало так спокойно, словно сон – настоящий сон – был уже недалеко. Он медленно покачивался в кресле, невольно попадая в ритм с сердцебиением. Но смутное ощущение тревоги разбудило его, и он, не открывая глаз, произнес:

— Не говори никому об Оте-кво. Если его семья узнает…

— Не узнает, – сказал андат. – По крайней мере, не от меня.

— Я тебе не верю.

— На этот раз можешь поверить. Хешай ведь старался быть хорошим учителем. Ты это знаешь? Несмотря на все те гадости, которые мы позволяли себе в нашей междоусобице, ты был принят в наш дом, и…

Андат вдруг осекся. Маати открыл глаза. Бессемянный не смотрел ни на него, ни в книгу. Его взгляд был устремлен на юг, как будто что-то по ту сторону стен, деревьев и расстояний приковало вдруг его. Маати невольно проследил за этим взглядом, но, кроме стен, ничего не увидел. Когда андат обернулся, его лицо светилось восторгом.

— Что случилось? – спросил Маати, леденея от дурного предчувствия.

— Ота-кво, – сказал Бессемянный. – Он тебя простил.

Горела единственная свеча, отмеряя ночные часы. На кушетке, где Ота его и оставил, спал поэт. Его лицо в тусклом свете казалось выцветшим. Он спал с разинутым ртом, дыша глубоко и ровно. Мадж опустилась рядом с ним на колени, всмотрелась. Ота закрыл дверь.

— Он это, – глухо сказала Мадж. – Тот, что поступай так со мной. С моим ребенком.

Ота вышел вперед, стараясь не греметь бутылками на полу и двигаться бесшумно, чтобы не разбудить спящего.

— Да, это он.

Мадж молча вытащила из рукава нож – кинжал с длинным, с ладонь, лезвием, но уже пальца. Ота тронул ее за руку и покачал головой.

— Нет, – сказал он. – Надо тихо.

— А как тогда?

Ота пошарил в рукаве и достал шнур. Он был совсем тонкий, сплетенный из бамбукового волокна, зато такой крепкий, что выдержал бы вес Оты и не лопнул. Концы шнура заканчивались деревянными ручками, чтобы он не вреза́лся в пальцы.

Оружие подлеца.

Ота смотрел на свои руки как на чужие. Тяжесть в животе разлилась, заполнила все тело, выплеснулась в мир и оторвала от всего сущего. Он был словно кукла, которую дергали за невидимые нити.