Эпифания Длинного Солнца - Джин Родман Вулф Страница 172

— Я же вернул тебе тот, большой, отрок. Он при тебе?

Шелк отрицательно покачал головой. Меченос принялся деловито шнырять по комнате, распахивая дверцы шкафов и осматривая полки.

— Согласен, твоя трость вполне может пригодиться, – сказал ему Шелк, – но иглострел мне, право слово, ни к чему.

Меченос волчком развернулся к нему и протянул ему иглострел.

— Ты ведь мир восстанавливать собираешься, отрок?

— Надеюсь, мастер Меченос, и это как раз…

— А вдруг кому не понравится, как ты его восстанавливаешь? Держи!

— Вот, кальд! – объявил Оозик, ворвавшийся в спальню с листом бумаги и черным предметом, похожим скорее на отлитый из полимера цветок, чем на настоящее ухо. – Я его включу, прежде чем передать тебе, а ты попросту говори прямо в него, понимаешь? Наши громкоговорители повторят каждое твое слово, и все до единого тебя услышат. Вот твоя речь.

С этими словами он вручил Шелку бумажный лист.

— Только вначале лучше прочитай все до конца. Если угодно, вставь собственные мысли… однако я бы от текста слишком далеко не отклонялся.

Слова ползли от края к краю страницы, точно муравьи. Некоторые тащили в черных блестящих жвалах какой-то смысл, но большая часть шла порожняком.

Силы восставших… Городская стража… Восстание… Комиссары и Аюнтамьенто… Армия… Защитники Аламбреры… Восставшие и городская стража… Мир.

Вот оно, наконец-то: «мир»!

— Хорошо, – согласился Шелк, уронив листок на колени.

Оозик, подав знак кому-то за дверью, дождался тут же последовавшего ответа, откашлялся и поднес ухо к губам.

— Говорит генералиссимо Оозик, командующий стражей кальда! Обращаюсь ко всем воюющим сторонам, а особенно к силам мятежников! Вы атакуете нас, поскольку желаете сделать патеру Шелка кальдом, однако кальд Шелк с нами! С нами, то есть со стражей, так как знает: мы за него! Теперь о вас, солдаты! Ваш долг – повиноваться кальду, а кальд сидит здесь, со мной рядом! Слушайте его указания!

Как Шелку не хватало в эту минуту старого выщербленного амбиона! Машинально, вслепую нащупывая его, он хрустнул бумагой и заговорил:

— Дорогие мои сограждане! Все, что сообщил вам генералиссимо Оозик, абсолютная правда. Разве мы…

Казалось, слова старательно прячутся за его дрожащими пальцами.

— Разве мы, все мы, не виронцы? В сей исторический день, дорогие сограждане…

К концу строки буквы расплылись, подернулись рябью, а следующая начиналась с бессмысленной, уполовиненной фразы.

— Наш город в великой опасности, – продолжил Шелк. – По-моему, великая опасность угрожает всему Круговороту, хотя полной уверенности в этом у меня нет.

Закашлявшись, он сплюнул спекшейся кровью под ноги, на ковер.

— Прошу прощения. Я ранен… но это не страшно, так как смерть мне отнюдь не грозит. Не грозит гибель и вам, только выслушайте меня.

Из-за окон, из ночной темноты за стенами гостиницы донеслось негромкое эхо его слов:

— …Выслушайте меня… выслушайте меня…

Выходит, громкоговорители, упомянутые Оозиком, луженые, зычные глотки, каким-то образом слышат его и каким-то образом повторяют все его мысли?

Дверь в бальнеум распахнулась настежь. Остановившийся в дверном проеме Кетцаль ободряюще кивнул Шелку, а Орев, вспорхнув с его плеча, вновь занял пост на верхушке столбика для балдахина.

— Восстать против самих себя невозможно, – продолжал Шелк, – а значит, никакого восстания в городе нет. Нет никаких мятежей… и мятежников среди вас также нет ни единого. Разумеется, мы можем затеять свару между собой, и затеяли. Без этого было не обойтись, но теперь-то нужды в таких крайностях уже нет. У нас снова есть кальд. Ваш кальд. Я. Нам нужен был дождь, и город обильно оросило дождем.