Эпифания Длинного Солнца - Джин Родман Вулф Страница 183

— На внутренней, Твое Высокомудрие. С внешней стороны цилиндра мы бы… попадали.

— Вот именно. Что же удерживает нас внизу? Что заставляет оброненную книгу упасть под ноги?

— Не помню названия, Твое Высокомудрие, – признался Шелк, – но речь о том самом свойстве, удерживающем камень в праще, пока его не метнешь.

Тем временем Гиацинт разжала объятия и нащупала его руку. В ответ Шелк легонько сжал ее пальцы.

— Пока мальчишка вертит пращу, камень из петли выпасть не может. Круговорот вращается и… а-а, понимаю! Будь камень… э-э… допустим, мышью, мышь эта, бегущая в направлении вращения пращи, удержится в петле надежнее, как будто праща вращается быстрее. Но если мышь побежит в обратную сторону, праща словно бы начнет вращаться медленнее, чем нужно… и мышь выпадет!

— Стрелок! Сектор твой, наводись! – скомандовал Оозик, не сводя глаз со стекла.

Но, стоило ему щелкнуть предохранителем собственной скорострелки, в поле зрения неторопливо вполз алый, точно кровь, треугольник.

— Тривигантцы, – прошептала Гиацинт. – Упаси Сфинга, зарисуют что-нибудь с высоты. На их флагах такой же знак…

Поднявшись, Чистик не сразу смог вспомнить, где он и для чего здесь. Что с ним стряслось? С крыши свалился? Во рту солоно от крови из расквашенных губ…

Мимо стрелой промчался человек – незнакомый, руки-ноги тонки, будто лучинки, лицо вроде обросшего бородой черепа, за ним еще один и еще.

— Не бойся, – шепнул ему на ухо незрячий бог. – Будь храбр, действуй с умом, и я не оставлю тебя без защиты.

С этими словами он взял Чистика за руку, но вовсе не как Гиацинт, парой минут раньше вложившая руку в ладонь Шелка, нет – точно так же старший в переломный момент берет за руку младшего.

— Ладно, – ответил Чистик. – Да мне и не страшно, только мозги взболтало порядком.

Широкая, сильная, с длинными, крепкими пальцами, ладонь незрячего бога в руке успокаивала, внушала уверенность, вот только его имя, к изрядному смущению Чистика, начисто вылетело из головы.

— Я – Тартар, твой друг. Рассказывай обо всем, что видишь. Хочешь вслух, хочешь мысленно – как самому больше нравится.

— Дыра громадная посреди стены, а из дыры дым валит, – доложил Чистик. – Раньше ее там не было. Точнее точного, не было. Вокруг несколько олухов валяются, мертвые – это кроме тех, которых пристрелил патера, и того, которого кончил я. Один вроде бы штурмовик, только на вид – чисто баба. И крылья у нее переломаны… удара об землю, надо думать, не выдержали. Все у ней бурое – и крылья, и штаны, и штука эта, вроде повязки на сиськах.

— Бурое?

Чистик сощурился, пригляделся внимательней.

— Не то чтоб прям бурое… скорее, такое… желтовато-коричневое. Цвета глины. А вот и Синель к нам бежит.

— Превосходно. Успокой ее, Чистик, успокой, мой ноктолат. Воздушный корабль до сих пор здесь, наверху?

— Само собой, – ответил Чистик, всем видом, не говоря уж о тоне, намекая, что в божьих наставлениях насчет таких элементарных дел не нуждается. – А эта штука – да, все еще над нами висит.

Синель с разбегу бросилась в его объятия.

— Все в порядке, Дойки. Все будет – леденчик в сахаре, вот увидишь. У меня же сам Тартар в фартовых товарищах, – заверил ее Чистик и, обращаясь к Тартару, продолжил доклад: – Еще пневмоглиссер лягв к нам сюда, в яму, падает, только медленно что-то, и из скорострелок палит на лету. Эта штука сверху по нему палит тоже. А вокруг, малость выше, вьется еще пара сотен бойцов вроде той разбившейся бабы.