Тень среди лета. Предательство среди зимы - Дэниел Абрахам Страница 202

Маати допил чай с лепешками, подошел к окну и отодвинул тонкие, как бумага, ставни.

Закат еще окрашивал западный край неба в темно-фиолетовый цвет, в городе мерцали огоньки факелов и фонарей, а на юге, в кузнечном квартале, искрились и полыхали, точно пожар в подлеске, печи кузнецов.

На фоне звездного неба возвышались черные башни Мати, на самом верху светились окна – там в разреженном воздухе даже в поздний час еще вершились какие-то дела.

Маати полной грудью вдохнул студеный воздух.

Все эти незнакомые улицы, высоченные башни, сеть тоннелей под городом, которые, как он слышал, называют зимними дорогами…

И где-то там, в этом лабиринте, скрывается и замышляет очередное убийство его старый друг и учитель.

Маати дал волю воображению и представил такую сцену.

Перед ним в темноте с ножом в руке возникает Ота-кво. Взгляд у него суровый, голос сиплый от ненависти.

Маати зовет на помощь и наблюдает за тем, как стражники хватают Оту…

Вступает в драку, и все заканчивается кровью…

Он подставляет грудь под заслуженный удар ножа…

Вначале он все видел ярко и четко, как наяву, а вот под конец воображение изменило и картинка получилась смазанной.

Маати закрыл ставни.

В комнате, пока поэт любовался городом и предавался размышлениям, стало довольно прохладно, поэтому он подбросил угля в очаг и уселся на подушку поближе к огню.

Маати уже не с такой легкостью, как Семай, поджимал под себя ноги, а чтобы не затекали ступни, то и дело ими шевелил. Посидев так немного, он вдруг понял, что с искренней симпатией вспоминает о Семае. Этот юный поэт умеет расположить к себе, совсем как Ота-кво.

Маати потянулся и в который раз задался вопросом: если бы все эти события происходили в песне, какая роль досталась бы ему? Героя или негодяя?

Никто не воспринимал детские выходки Идаан всерьез, а зря. Стоило кому-то из ее друзей или братьев нарушить дворцовый этикет, неотвратимо наступали последствия – провинившегося стыдили или порицали. Но Идаан была любимой дочкой хая. Она могла украсть платье девочки-соперницы или явиться с опозданием в храм и прервать священника посреди службы. Она убегала от сопровождавших ее взрослых и воровала вино на кухне. Могла танцевать с мужчинами более низкого положения. Она была Идаан Мати, и ей было все позволено, потому что ее жизнь не имела значения. А ее жизнь не имела значения, потому что Идаан Мати была женщиной.

И если Идаан ни разу в присутствии свиты не прокричала в лицо отцу, что она такая же его наследница, как Биитра, Данат и Кайин, то лишь потому, что в глубине души боялась, что он не станет спорить, а скажет пару легковесных фраз, чтобы закрыть тему, и после этого ей станет только хуже.

Возможно, если бы кто-нибудь хоть раз попробовал ее приструнить, если бы с ней обращались так, будто ее поступки значат не меньше, чем поступки братьев, все сложилось бы иначе.

Возможно, недальновидность – свойство безрассудных, потому что они по глупости своей не замечают, как амбиции превращают их в злодеев. Все доводы, еще недавно такие убедительные, оказываются пустышками, когда назад уже не повернуть. А вопрос «Почему им можно, а мне нельзя?» теряет всякий смысл.

И вот теперь Идаан бесцельно бродила по Второму дворцу, вдыхая оставшуюся после старшего брата пустоту. Эхо ее тихих шагов звучало под арками из камня и дерева, солнечный свет, проникавший сквозь каменные ставни, окрашивал воздух в золотистый цвет.