Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам Страница 217

Закончив работу, конюх почтительно кивнул Эе и направился в хижину слуг. Не прошло и пол-ладони, как он вывел оттуда тощую старуху и светловолосого подростка. Эя одернула рукава и направилась к лачуге.

Он сидел возле очага, хмуро глядя на пламя, и ел рисовую кашу с изюмом из маленькой деревянной миски. Время сурово с ним обошлось. Он еще больше потолстел, но то была нездоровая полнота, совсем не от излишеств. Бледный, с редкими изжелта-седыми волосами. Злой. Одинокий.

— Дядя Маати, – позвала Эя.

Он вздрогнул, в глазах блеснуло что-то. Раздражение, а может, страх; но что бы это ни было, за ним промелькнула радость.

— Не знаю, о ком вы, – ответил он. – Я Даавит.

Женщина тихо рассмеялась и вошла в каморку. Здесь пахло дымом и потом, изюмом от каши. Эя подвинула к очагу стульчик и села рядом с поэтом. Ее названым дядей, человеком, который разрушил мир. Они помолчали немного.

— Я догадалась по тому, как умерли те несчастные, – объяснила Эя. – Ты же мне рассказывал о расплатах. Как у одного поэта кровь высохла, у другого живот вздулся, а внутри оказались лед и водоросли. У нас пошли слухи. Года четыре назад.

Она уже думала, что он не ответит. Маати запустил два толстых пальца в миску. Прожевал рис. Глотнул, цокнул языком.

— Шесть.

— Да, шесть. Тут и там находили женщин, погибших странной смертью.

Поэт молчал. Эя подождала пять вздохов и продолжила:

— Когда я была маленькой, ты рассказывал мне об андатах. Я почти все помню. Один текст нельзя использовать дважды. Чтобы снова пленить того же самого андата, нужно выразить мысль совсем по-другому. Ты говорил, что поэты Старой Империи создавали по три или четыре андата. Тогда я думала, ты им завидуешь. А потом поняла: ты жалел об утраченных возможностях.

Маати вздохнул и опустил глаза.

— Еще помню, как ты пытался мне объяснить, почему поэтами становятся лишь мужчины, – продолжала она. – А я все равно верила, что могут и женщины.

— Ты была упрямой, – сказал он.

— Теперь ты думаешь иначе. Вы потеряли все: книги, грамматики, списки плененных андатов. Ничего не осталось. И поэтов больше нет. Кроме тебя и, наверное, Семая. Ты знаешь только, что за всю историю Империи, Второй Империи, Хайема не было ни одной женщины-поэта. Предположим, женщины смотрят на мир по-другому, не как мужчины. Тогда они сумеют пленить андата, пусть даже ваш единственный источник знаний – твоя память.

— Кто тебе сказал? Ота?

— Слышала, что отец получал от тебя письма, но я их не читала, а он ничего не рассказывал.

— Мы создаем грамматику, – признался Маати. – Женскую грамматику.

Эя взяла у него чашку, поставила, и донышко стукнуло по полу. Снаружи взвыл ветер. Костер зачадил, вверх пошел дым, понемногу рассеиваясь. Когда Маати посмотрел на Эю, радости в его в глазах уже не оставалось.

— Это наша последняя надежда. Единственный способ… вылечить мир.

— Ты не справишься, Маати-кя, – ласково сказала Эя.

Он встал, с грохотом повалив табурет. Эя отодвинулась от гневно наставленного пальца.

— Не смей мне такого говорить! – потребовал Маати. – Я знаю, что ему это все не нравится. Восемь лет назад я рискнул жизнью и написал правителю этой вонючей Империи, просил его о помощи. А что он ответил? Нет, пусть все идет, как идет. Он не видит, что творится кругом. Не ведает о страданиях и боли. Так что не указывай нам, что делать. Смерть каждой из наших девочек – его вина. И если мы терпим неудачу за неудачей, так это потому, что прячемся на складах в предместьях. Таимся, как преступники!