Волны и джунгли - Джин Родман Вулф Страница 226

Кстати о птицах: Орев по-прежнему со мной, восседает у меня на плече либо на верхушке посоха, где ему нравится даже больше.

Прежде чем мы добрались до поселения, я выстирал в местной реке одежду. Нескольких рыбок заметил, но крокодилов какой-либо разновидности – ни одного.

Посох мне вытесал встречный лесоруб. Имя его помню по сию пору: звали этого лесоруба Куджино. По-моему, человека доброжелательнее, дружелюбнее к незнакомцам я не встречал за всю жизнь. Вдобавок он оказался первым человеческим существом, встреченным мною на протяжении нескольких дней, и посему встрече с ним я был очень рад. Помог ему нагрузить осла, а после попросил позволения воспользоваться его топором, чтоб вырубить себе посох (воспользоваться азотом я, хотя ему сообщать об этом, конечно, не стал, уже пробовал, но азот, как ни осторожничай, крушил дерево в щепки).

Нет, об этом он не пожелал даже слышать. Кто разбирается в посохах, во всевозможных тростях да палках лучше любого другого? Он, Куджино! В деревне, если кому нужен посох, всякий идет к нему, и только к нему, так что посох он для меня вырубит сам. Сам, лично, выберет дерево и должным образом его подтешет.

— Все для тебя, как раз для тебя! Жердина, как высока, где за нее ухватиться. Все! Ну-ка, встань прямо!

Измерил он меня и взглядом, и ладонью, и, наконец, топором, так что теперь я знаю: росту во мне – два топора Куджино и еще обушок.

— Высок! Высок!

(На самом деле я вовсе не так уж высок, или, во всяком случае, выдающимся ростом вовсе не отличаюсь.)

Склонив голову влево, Куджино коснулся толстым мозолистым указательным пальцем уголка губ. Уверен, мой друг с юга не выглядел даже в десять раз менее внушительно, размышляя над планом сражения.

— Так! Ясно! – объявил он, хлопнув в ладоши, да с таким звуком, точно ударил доской о доску.

Привязав его ослика (так и оставшегося нагруженным, бедолагу), мы несколько углубились в лес и подошли к высокому дереву, обвитому ползучей лозой толще моего запястья. Пара мощных ударов топора разрубила ее стебель в двух местах, а третий рассек толстую ветку у верхушки отрубленной части.

— Здоровая-то какая лоза! – заметил Куджино с такой гордостью, точно сам ее вырастил. – Крепкая, как я сам.

С этим он, согнув руку в локте, продемонстрировал мне мускулы, действительно оказавшиеся весьма впечатляющими.

— Крепкая, но не жесткая…

Оторвав отрубленную часть лозы от ствола дерева (должно быть, благодарившего избавителя всей сердцевиной), он напряг силы и попробовал переломить ее о колено.

— Гнется, видал? Гнется, а не ломается. Прочнее не сыщешь!

Я рискнул заметить, что с виду посох ужасно велик.

— Так это ж еще не все!

Могучие пальцы Куджино очистили стебель от пористой, точно пробка, коры, и каких-то полминуты спустя у меня в руках оказался посох с загнутой под прямым углом верхушкой, доходящей мне до подбородка, почти прямой и вдобавок гладкий, словно стекло.

Он и сейчас со мной. Сам посох принадлежит мне, однако его изогнутым навершием владеет Орев, сию минуту пеняющий мне на невнимание, укоризненно бормоча над ухом:

— Р-рыбьи головы? Р-рыбьи головы?

В ответ я указываю на реку: рыбачь, дескать, сам. Он умеет, я знаю. Я, конечно, поесть тоже не против, но подкрепиться, если найду чем, успею и после затени. Сейчас лучи солнца, миновавшего половину пути к горизонту, падают наземь косо, освещение для письма – удобнее не придумать, а воздух здесь, у реки, свеж, прохладен, и движение его даже бризом не назовешь. То есть паруса не наполнит, однако чернила высушит замечательно. Что может быть лучше?