Тень среди лета. Предательство среди зимы - Дэниел Абрахам Страница 228

Впереди возвышалась самая знаменитая из башен Мати – построенная из черного камня, высотой в двадцать дворцов, поставленных друг на друга.

Ота остановился во дворе перед малым дворцом Господина вестей. Сощурившись, он смотрел на великую башню, гадая, довелось ли ему когда-нибудь побывать на ее вершине. А еще он ломал голову, чем все-таки продиктовано решение заявиться сюда – доблестью или трусостью, глупостью или мудростью? Победой злости или страха? Или детским желанием доказать, что он, если захочет, сможет бросить вызов всем?

Ота назвался стоявшим у парадных дверей слугам, и его отвели в прихожую, которая была гораздо больше, чем все его жилье в Удуне.

Молодая рабыня играла на лежащей у нее на коленях небольшой арфе, наполняя пространство негромкой сладкозвучной мелодией. Ота улыбнулся девушке и изобразил позу одобрения. Она, пощипывая струны, кивнула и улыбнулась в ответ.

Появился слуга в темно-красных с золотым шитьем одеждах и с серебряным браслетом на запястье. Изображенная им поза приветствия была столь мимолетной, что можно и не заметить.

— Итани Нойгу, да? Хорошо, – сказал он. – Я Пиюн Си, помощник Господина вестей. Он сейчас слишком занят и не сможет принять вас лично. Итак, Дом Сиянти проявляет интерес к Мати?

Ота улыбнулся, но только потому, что этого требовал этикет.

— Об этом не мне судить, Пиюн-тя. Я посыльный, следую туда, куда меня посылают.

Помощник Господина вестей принял позу согласия.

— Я надеюсь узнать распорядок двора на следующую неделю, – продолжил Ота. – У меня дело…

— К поэту. Да, я в курсе. Он называл ваше имя, предупредил, что вы можете явиться. Вы мудро поступили, что сначала обратились к нам. Даже не представляете, сколько людей приходит к поэтам прямо с улицы, как будто те не принадлежат ко двору.

Ота снова улыбнулся. Во рту появился привкус страха, сердце чаще застучало в груди. Поэт Мати – Семай Тян – не может знать, кто такой Итани Нойгу, и не может его ожидать. Это либо ошибка, либо западня. Если западня, то неумело подстроенная, если ошибка, то опасная.

Но Ота умел врать как по писаному.

— Для меня большая честь быть упомянутым поэтом. Не ожидал, что он запомнит мое имя. Но боюсь, он не мог знать заранее о деле, которое привело меня сюда.

— Об этом не мне судить, – сказал Пиюн Си. – Высокие гости доверяются Господину вестей. Я так же, как и вы, лишь следую распоряжениям. А теперь дайте подумать… Я могу послать гонца в библиотеку, и если он сейчас там…

— Возможно, будет лучше, если я пойду в дом поэта? – предложил Ота. – Не застану его там – смогу подождать…

— О боги! Нет-нет, мы поселили его не в доме поэта. Для него отвели покои во дворце.

— Во дворце?

— Ну конечно. У нас в Мати есть свой поэт. Не выселять же его в сарай с жесткой койкой всякий раз, когда дай-кво присылает гостя. Маати-тя проживает рядом с библиотекой.

Оте показалось, что из комнаты выкачали весь воздух. В ушах загудело. Чтобы не пошатнуться, пришлось рукой опереться о стену.

Маати-тя. Имя – как неожиданный удар под дых.

Маати Ваупатай.

Маати, с которым Ота совсем недолго был знаком в школе. Маати, с которым он поделился знаниями, прежде чем порвал с поэтами и отверг все, что они предлагали.

Маати, которого он снова встретил уже в Сарайкете.