Демонхаус - Софи Баунт Страница 240

Глава 48

Лимб

— Вор!

Я пытаюсь подняться, но не могу и беспомощно закрываюсь руками. Отец ударяет по плечу электрическим проводом, ударяет за то, что я вытащил деньги из его кошелька. Я этого не делал, но отцу перечить нельзя.

— Кража – ужасный грех, Рекс! Ты будешь гореть на восьмом круге ада, на восьмом! Ты этого хочешь? Щенок неблагодарный!

От ударов проводом остаются синяки, на предплечьях лопается кожа, но я стараюсь не убирать руки от головы, чтобы отец не попал по лицу, иначе он накажет меня и за это. Его серые глаза блестят начищенными монетами. Запутанные черные волосы вздымаются. Рот искажен от ярости. Отец кричит все громче.

— Встань на колени и молись! Встань, кому говорю!

Он поднимает меня за шиворот и толкает к стене. В свои семь лет я очень щуплый, так что отец с легкостью швыряет меня как вздумается и называет собачьим отродьем. Моя мать была сукой. А я пошел в нее. Не знаю, кто она на самом деле. Я ее едва помню. Роскошные светлые волосы, задумчивая и худая – вот и все воспоминания о ней, даже лицо ее я помню смутно, ведь в доме нет ее фотографий.

Я обязан помнить главное: мать бросила меня, а отец посвятил мне жизнь. Возможно, я виноват, возможно, я хожу во сне как одержимый, и отец прав: я вор… и должен заплатить за это.

Зажмурившись, я жду удара и обливаюсь слезами, но ничего не происходит. Когда оглядываюсь – отца нет. Я моргаю, стараюсь не шевелиться. Невозможно угадать, ушел отец или подслушивает и внезапно выскочит из-за угла с ремнем. В одну минуту он читает мне сказки на ночь и целует в лоб, обещая защищать, а в следующую – вскипает от нуля до тысячи градусов и тащит за волосы в подвал.

Отец заходит в комнату, качая головой, и окидывает меня печальным взглядом.

— Ты ведь знаешь, как я люблю тебя, – говорит он, садясь рядом и гладя меня по макушке. От него исходит запах ладана, дыма и спирта. – Зачем ты вынуждаешь это делать, Рекс? Почему не можешь вести себя хорошо? Я боюсь за тебя, – он обнимает меня, – так боюсь, так люблю…

— Прости, папа, – всхлипываю я. – Прости, пожалуйста.

Отец тоже рыдает. Меня охватывает паника. У отца есть одна излюбленная схема, к которой он прибегает, и начинается она с признаний в любви, а потом…

— Не надо, – умоляю я, стараясь выскользнуть из мозолистых ладоней. – Я больше не буду, не буду!

— Я не хочу, чтобы бог наказал тебя, ты знаешь, как я этого не хочу, и знаешь, что делают с ворами…

— Нет, папа!

Меня мучит странная мысль, что отец всегда любил рассказывать о том, какой он горячо верующий и правильный, а на самом деле он легко мог украсть что-то в церкви. Это в духе отца – оправдывать свои поступки благими целями.

Я выпадаю из размышлений, словно не своих, когда отец тащит меня на кухню.

— Прости, я больше не буду! – вою я, когда отец прикладывает мою ладонь к горячей конфорке.

* * *

— Ты заставил это сделать, – вздыхает отец.

Он тащит меня к дверям подвала, пока я воплю не столько от боли, сколько от ужаса, что никто не поможет. Я совершенно один. Отцу нельзя перечить. Его не одолеть. Он – все. Он – весь мир.