Волны и джунгли - Джин Родман Вулф Страница 265

— У тебя острый ум, Мора, – наконец сказал я, – а имеющему острый ум порой мучительно трудно его сдерживать.

Тут Мора зарыдала навзрыд – вначале в ладони, затем в чистый, чересчур крохотный носовой платок, извлеченный из кармана платья.

— Однажды Крайт, – продолжил я, когда ее плечи перестали вздрагивать, – ингум, которого я полюбил как сына, сказал, что мы для них – дойный скот. Это неправда, но на Зеленом ингуми попробовали воплотить сие в жизнь… только не очень-то получилось. Мы доим, а когда нужно, и режем коров, но не задаиваем же их от жадности насмерть! Прошлым вечером кто-то спрашивал, отчего я решил рассказать именно ту, рассказанную мною историю…

Мора утерла щеки платком, но, обнаружив, что толку от этого мало, пустила в ход рукав платья.

— Фава это была. А историю ты рассказал, чтоб она поняла, что тебе о ней все известно.

— Вовсе нет, поскольку в то время я еще сомневался. Рассказал я ее – по крайней мере, отчасти – с тем, чтоб проверить, не подозревает ли Фаву кто-либо кроме меня.

Мора отрицательно покачала головой.

— Да, ты права. Никто больше ее не подозревал. Судя по выражению лиц, ты знала все, причем с ведома Фавы, но ни отец твой, ни бабушка, которую твоя подруга Фава медленно, но верно подталкивает к могиле, не заподозрили в ней известного нам с тобой существа до сих пор.

Прежде Мора уже переходила на шепот, но на сей раз ее голос зазвучал тише шепота – так тихо, что я не уверен, верно ли расслышал ее слова. По-моему, она прошептала:

— Теперь я останусь совсем одна.

— В жизни есть вещи гораздо хуже одиночества, Мора, – как можно мягче откликнулся я. – Нечто из их числа в эту минуту переживаешь ты.

Стоило написать это, и мне тут же сделалось очевидно: вот отчего Иносущий, когда я в полном одиночестве на борту шлюпа молился хоть о каком-нибудь обществе, послал ко мне кожешкура! Пожелал, чтобы я убедился на опыте, что одиночество – отнюдь не худшее из зол, а после сумел объяснить это Море…

Как одиноко, должно быть, живется богам!

Когда Крайт лежал при смерти среди джунглей, я подставил ему плечо и сказал: пусть, дескать, выпьет моей крови, если она придаст ему сил или хотя бы облегчит предсмертные муки.

— Твоей кровью я не питался ни разу и не стану сейчас.

— Знаю, знаю…

В тот миг мои глаза переполнились слезами в той же мере, что и глаза бедняжки Моры нынче днем, а чувствовал я себя крайне глупо.

— Ты от этого только ослабнешь, – пояснил он, – а у меня сил не прибавится.

Тут мне и вспомнилось, что Кетцаль досыта, до отвала напился крови, перед тем как его подстрелила одна из штурмовиков Сийюф, но тем не менее умер спустя около двух дней.

— Знаешь, Бивень, отчего мы пьем кровь?

— Вам же нужно питаться.

Сколько мне помнится, так я ему и ответил, прибавив еще что-то насчет короткого пищеварительного тракта. Возможно, сказал также, что пища необходима всякому живому существу, пусть даже созданному всего-навсего из воздуха да солнечного света… да, кажется, так и было.

— Той ночью, когда мы познакомились, я выпил крови твоего гуса.

— Помню, как же.

— Она превратила меня в зверя до следующей, новой кормежки. Мы пьем вашу кровь, чтоб причаститься к вашей жизни. Чтоб разделять ваши чувства.

— Так пей, – предложил я, снова подставив ему плечо.