Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам Страница 282

— Перемена может остаться, но мы не вечны, – заметила Вандзит.

— Хорошо сказано.

Во дворике, где они сидели, почти не заметно было следов разрухи и запустения. Сорняки выпололи, осколки камней вставили на место. С дерева на дерево порхали птицы, в низкой траве шуршали ящерки, а где-то в небе, теперь невидимый для Маати, кружил сокол.

Казалось, это какая-то другая школа, не та, где Маати провел свое горькое детство. Слишком непохожа была она на тюрьму из его воспоминаний. Вместо мальчиков – несколько женщин, вместо жестоких наказаний – дружная и упорная работа, вместо страха – радость. Все здесь переменилось, да и мир, наверное, тоже стал другим. Вандзит словно прочла его мысли. Она улыбнулась. Ребенок недовольно заныл, уставил на поэта черные глаза, но не расплакался.

— Я и представить не могла ничего подобного, – сказала девушка. – Я его чувствую, он всегда рядом, где-то в глубине моих мыслей.

— Тяжело? – Маати подался вперед.

Она покачала головой:

— Не труднее, чем с простым ребенком. Конечно, иногда он меня изводит, но не настолько, чтобы я вышла из себя. К тому же мне все помогают. Я даже готовкой теперь не занимаюсь.

— Это хорошо, – кивнул поэт. – Очень хорошо.

— Как ваше здоровье? Как глаза?

— Прекрасно. Я теперь пишу по вечерам. Глядишь, успею закончить книгу до смертного часа.

Он шутил, но Вандзит рассердилась:

— Не смейте так говорить! Нельзя потешаться над смертью!

Маати изобразил позу раскаяния, и девушка смягчилась. Она прижала к себе андата и одной рукой сотворила жест извинения.

— Не надо, – покачал головой Маати. – Ты права. Совершенно права.

Он заговорил о чем попроще – еде и погоде, порассуждал о тонкостях пленения, которое совершила Вандзит. От нее так и веяло счастливым умиротворением, словно от очага – теплом. Поэту даже уходить не хотелось. Он шагал по широким каменным коридорам, а сердце пело.

Маати так долго скрывался по темным углам, точно крыса, на долю ему выпало столько горечи и злобы, что он и позабыл уже, какое оно – счастье. Теперь, когда женская грамматика была завершена и в мире снова появился андат, старый поэт даже чувствовал себя лучше. Плечи расправились, на душе стало легко, суставы не болели, и прибавилось сил. Все эти годы он не замечал, какая тяжесть давит на плечи, а сейчас она исчезла, и Маати словно помолодел.

В одном из прежних классов на полу сидела скрестив ноги Эя. Развернутые свитки, открытые книги и рукописи окружали ее, как волны. Маати взглянул на страницы, покрытые рисунками. Руки без кожи, мышцы, суставы – казалось, все это изобразил самый дотошный на свете мясник. Западные письмена с их точками и завитушками напоминали сердитые детские каракули. Рядом стояли заметки, сделанные почерком Эи, – определения, способы и пределы насилия над плотью. То был Израненный. Андат у своих истоков. Маати видел написанное, не сходя с места, не надо было ни наклоняться, ни щурить глаза.

Эя изобразила позу, в которой соединились приглашение и досада. Маати подошел, сел на пол.

— Ты устала.

Она обвела рукой беспорядок и вздохнула.

— Пока ты не разрешил мне начать работу, я думала, все проще простого. Теперь вижу, как глупо было верить в успех.

Маати провел пальцем по странице. Бумага оказалась плотной, точно кожа.