Эпифания Длинного Солнца - Джин Родман Вулф Страница 283

— А как его звали?

— Великана, Твое Высокопреосвященство? Говорю же: забыла… Кот? А может, Котяра? Что-то вроде… а, нет: Кошак! Да, точно, Твое Высокопреосвященство, Кошак. Порой котов называют и так, а кот означает Громорычащую Сфингу, покровительницу Тривиганта. Кошки и львы принадлежат ей… однако Кошака я во сне не видела.

— Да нет же! Того, кто тебя спас.

— А, вот ты о ком. Спас меня Грач, однако грачи не посвящены ни одному из богов, не так ли, Твое Высокопреосвященство? Орлы принадлежат Пасу, и ястребы тоже, поскольку ястребы – все равно что небольшие орлы. Дрозды и жаворонки – любимцы Мольпы, но грачи не умеют петь. Домашняя птица, как только что заметил Твое Высокопреосвященство, посвящена Фельксиопе, а вот грачи… постой-ка… постой… кажется, понимаю! Принялась перебирать названия, за перебором названий совершенно забыла о внешнем виде, а ведь грач с виду очень похож на ночную клушицу вроде ручной птицы нашего кальда! Кальд приобрел ее, чтоб принести в дар богу, ниспославшему ему просветление. Люди – кажется, почти все горожане – думают, будто это был Пас, но я спрашивала кальда, и он ответил: нет, то был вовсе не Пас, а один из меньших богов, Иносущий. Об Иносущем мне не известно почти ничего. Уверена, Твое Высокопреосвященство должен знать о нем куда больше, чем я, но, очевидно, ночные клушицы посвящены ему, а если и нет, то отныне связаны с ним, поскольку одна из них выбрана кальдом в дар Иносущему… не так ли, твое Высокопреосвященство?

Ремора не ответил ни слова.

Уж не ушел ли? Подняться, проверить? Казалось, майтера Мята уснула – уснула, говоря вслух… однако какое же это наслаждение, какое невероятное наслаждение лежать на месте, пока в соседней кровати негромко похрапывает Бизон, а Чистик стережет сон обоих!

— Чистик? – вполголоса проговорила она. – Чистик?

Вот Чистик уж точно принесет воды, наверняка принесет, если попросить – целый графин холодной, чистой воды, только что из колодца, и, конечно, бокалы… Ну-ка, погромче:

— Чистик!

«Ага, матушка. Тут я. Тут».

— Чистик, сын мой?..

— Извиняюсь, патера.

Неудержимо дрожа под предвечерним солнцем, Чистик вновь повернулся к Наковальне.

— Извиняюсь. Послышалось что-то.

— Ты желал поговорить со мной?

— Точно. Там, в мантейоне, ты растолковал, что он сказал…

На Палатине, среди величественных, изящных особняков серого камня, Чистику сделалось здорово не по себе: иначе как для грабежей он здесь еще не бывал.

— Разумеется, постарался… растолковать! Сие есть мой священный долг, и посему я приложил все усилия, дабы разъяснить речения божества.

— И все разъяснил, патера, прозрачней, чем полимер, – преданно объявил Молот. – Я будто бы понял каждое Пасово слово еще до того, как ты закончил.

— Стоять! – окликнули их разом на несколько голосов.

Путники послушно остановились.

— Био с пулевыми ружьями, патера. Я слышал их за спиной, но надеялся, что они не станут с нами связываться.

— Человеку что, уже на холм подняться нельзя? – проворчал Чистик, всерьез опасаясь ареста.

К этому времени старший среди патрульных заметил черные ризы Наковальни.

— Прошу прощения, патера. Мы про солдата… Говорят, некоторые из них за нас. Он тоже?

— Точно так, – кивнув, подтвердил Молот.

— В самом деле, сын мой, – ответил Наковальня, одарив патрульных зубастой улыбкой. – Ручаюсь в том священным словом авгура и вашего будущего… впрочем, в это вдаваться не стоит. Ручаюсь священным словом, капрал Молот жаждет свержения Аюнтамьенто в той же мере, что и я сам.