Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам Страница 284

— Тебе нельзя применять понятие возраста. Во-первых, это лишнее, во-вторых, я просто уверен, поэты не раз пытались описать Возвращенную Молодость или что-то в таком роде.

— Но как мне все это выразить? Что отличает больную ногу старухи от ушибленного бедра девушки? Скорость, с которой причинен вред?

— Намерение.

Поэт стал водить пальцем по черным строчкам, время от времени останавливаясь. Он чувствовал, что Эя не сводит с него глаз.

— Вот. Поменяй «ки» на «тояки». Рана – следствие умысла или случайности. «Тояки» отражает и то и другое.

— И что от этого изменится?

— «Ки» также означает правильную работу, поведение, на которое не повлиял несчастный случай или сознательный выбор – нечто просто действует, как было задумано. Если ты удалишь это…

Он облизал губы, сомкнул пальцы, словно хотел поймать что-то в воздухе над страницей. Когда-то, много лет назад, его попросили объяснить, почему поэтов называют поэтами. Маати помнил свой ответ смутно. Кажется, он сказал, что пленить андата – значит найти идеальное воплощение мысли, что мастера, или ткачи слов, создают произведения, очень похожие на стихи. Так оно и было.

А еще иногда слова пленения приобретали неожиданный смысл, выражали что-то не до конца понятное, неуловимое. Сердце вдруг сжала печаль.

— Все проходит, Эя-тя, – тихо сказал Маати. – Люди стареют и умирают, это естественно. Так устроен мир.

Он постучал пальцем по символу «ки».

— Вот здесь и выразишь это различие.

Она подумала немного, вытащила из рукава заостренную палочку, серебряную шкатулку для туши и с легким шорохом – тише, чем шепчет дождь, касаясь листьев, – добавила в пленение несколько символов.

— Значит, ты со мной согласна?

— Конечно. Это ведь и есть наша цель – восстановить природу вещей. Неплодная ничего не принесла в этот мир, только искалечила нас, лишила способности продолжать род. Я видела старость и смерть, знаю, что от них никуда не деться. Я не ищу способа дать людям вечную жизнь. Просто хочу вернуть все как было, чтобы за нами пришли новые поколения.

Поэт кивнул.

— Я очень по нему скучаю, – устало произнесла Эя. Говорила она об отце. – Он так постарел. Я до сих пор вижу его темноволосым, никак не привыкну, что он уже седой.

— Мы правы, мы делаем хорошее дело, – тихо сказал Маати.

— Я в этом не сомневаюсь. Он отвернулся от женщин Хайема, будто их страдания – пустяк. Раньше в постель укладывали силой только наложниц, а он хочет сделать это с целым народом, поставлять к нам женщин, как мешки с хлопком. Этот замысел мне противен, но отца мне все равно не хватает.

— Мне тоже.

— А еще ты его ненавидишь, – сказала она.

В таком разговоре недомолвкам было не место.

— Да, – признался Маати.

На ужин приготовили двух перепелов, которых поймала в силки Большая Ке. Мясо было нежное, сочное. Маати сидел во главе длинного стола, обгладывая тонкие косточки, а на другом конце расположилась Вандзит с андатом. Ирит и Маленькая Ке о чем-то болтали, правда лица у них были невеселые. Ашти Бег по обыкновению сыпала шуточками, но сегодня они получались какими-то мрачными. Эя тоже казалась подавленной. Может, просто думала о пленении? Время тянулось медленно и все же пролетело незаметно; поэт удивился, когда Ашти Бег начала собирать тарелки. Речь зашла о том, кому мыть посуду.