Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева Страница 29

— Потолки… — невольно вырвалось у меня, когда мы поднялись по Иорданской лестнице.

Отсутствие привычной подсветки делало Эрмитаж каким-то другим. Не спасал даже мерцающий свет люстр. Впрочем, это придавало залам особую таинственность.

— Что с потолками, Настасья? — Граф склонил ко мне голову.

— Они так высоки… — смутилась я, не в силах объяснить, что привыкла видеть их идеально освещенными, а не тонущими в полумраке.

Мы медленно двигались по анфиладам. Я искала глазами знакомые шедевры, но многого не находила.

— А где же «Мадонна Литта»? — наконец не удержалась я.

— Леонардо? — Туршинский поднял бровь. — Она приобретена недавно и пока не выставлена для публики. Её можно увидеть разве что по особому разрешению.

Я прикусила язык.

Все верно, многие жемчужины Эрмитажа моего времени просто ещё не появились на этих стенах!

Не было и намёка на импрессионистов, Сезанна или Пикассо. Зато в лоджиях Рафаэля царила та же благодать, а рыцари в Рыцарском зале сверкали доспехами как и в мое время.

— Взгляните на сей шедевр, — Туршинский остановился перед «Возвращением блудного сына» Рембрандта. — И как вам, нравится?

Картина висела не за стеклом, до неё можно было даже дотронуться. Поэтому я видела каждый мазок, каждую трещинку лака…

Я молча кивнула.

— Да, ваше сиятельство. Я так мечтала сюда попасть! И я очень благодарна, что…

— О, перестаньте, Настасья, — одновременно мягким и твёрдым голосом прервал меня граф. — Смею заметить, вы выглядите здесь весьма органично.

Я окинула взглядом зал, полный нарядной публики, и вдруг почувствовала себя на удивление легко и свободно. Во мне словно что-то изменилось. Прежняя робость отступила, уступив место дерзкому, почти детскому желанию поразить его, заставить взглянуть на себя иначе.

В этот момент мы с графом остановились у «Данаи» Рембрандта, и я невольно вспомнила все, что когда-то о ней знала…

Исследователей долго смущала одна деталь: на руке Данаи красовалось кольцо на безымянном пальце, хотя согласно мифу, царь заточил её в башню еще юной девственницей.

Загадка разрешилась лишь с появлением рентгенографии. Тогда-то и выяснилось, что картина была изменена, и изначально моделью служила первая жена художника. Однако после её смерти, когда у Рембрандта появилась другая женщина, он изменил лицо Данаи, придав ей сходство с новой возлюбленной.

Таким образом, под слоем краски скрывалась настоящее художественное предательство. Именно поэтому в XX веке «Данаю» Рембрандта называли символом мужского непостоянства…

Я посмотрела на картину как в первый раз, и меня аж покоробило от возмущения.

— Простите, ваше сиятельство… — начала я, чувствуя, как горят щёки. — Но я не могу молчать! Картина-то вроде бы про древнюю легенду, а на деле — про мужскую неверность!

Граф удивлённо поднял бровь.

— Да неужели?

— Вон, приглядитесь, да у неё кольцо на безымянном пальце! — горячилась я. — Какая же это девица в заточении, коль у неё обручальное кольцо? Вот сердцем чую, что через века ученые мужи догадаются, что Рембрандт сперва свою супругу тут написал. А после того как она умерла — взял да и переписал её на новую пассию, как будто первой жены у него никогда и не было! Просто взял и замазал одну женщину другой! Извините меня, господин граф, но в этой картине я вижу одно лишь предательство. Вы только посмотрите на её несчастный вид!