Эпифания Длинного Солнца - Джин Родман Вулф Страница 30

— Ка – тридцать четыре – двенадцать. А – тридцать четыре – девяносто семь. Бэ – тридцать четыре…

— Самотестирование, понимаешь? – убрав гамму, пояснил Наковальня Ельцу. Как если бы ты пришел к доктору на осмотр, а он послушал бы твою грудь, велел покашлять…

Елец покачал головой.

— Поставишь ты его на ноги, так он же ж – верно этот лоб здоровенный сказал – поубивать нас всех может. По-моему, лучше спихнуть его за борт, от греха подальше.

— Не станет он никого убивать, – отрезал Наковальня и снова склонился над солдатом.

Синель протянула Ельцу руку.

— Прости, капитан, что с лодкой так получилось. И что ударила тебя, прости. Будем друзьями? Меня зовут Синель.

Елец осторожно сжал ее руку в громадной, узловатой ладони, но тут же выпустил ее и сдвинул на лоб козырек фуражки.

— А я – Елец, сударыня. И зла на тебя не держал сроду.

— Спасибо, капитан. Патера, я – Синель.

Наковальня поднял голову, оторвав взгляд от солдата.

— Ты, дочь моя, спрашивала, могу ли я вернуть ему жизнь. Нет, он вовсе не мертв, а попросту неспособен привести в действие те части тела, которым требуется жидкость. Иными словами, не может шевельнуть ни рукой, ни ногой, ни головой. Вот говорить, как ты уже слышала, может, но из-за перенесенного шока пока что не разговаривает. Таково мое взвешенное, авторитетное заключение. Проблема в том, чтоб верно соединить все рассеченные волоконца… иначе он, пожелав сделать шаг, начнет вместо ног двигать руками, – пояснил авгур и тоненько захихикал.

— А я все же ж думаю, – начал было Елец, – надо бы…

— Вдобавок, – перебил его Наковальня, – я попробую привести его в повиновение. Ради нашей общей безопасности. Конечно, это против закона, но если мы намерены исполнить повеления Сциллы…

Оборвав фразу на полуслове, он вновь склонился над распростертым перед ним солдатом.

— Привет, Орев, – продолжила Синель.

Орев перепрыгнул с плеча Чистика к ней на колени.

— Плакать – нет?

— Нет. Нет, со слезами покончено, – заверила его Синель, задумчиво прикусив губу. – Другие девчонки постоянно твердили, какая я стойкая – наверное, потому, что большой выросла… Пожалуй, пора свою славу на деле оправдывать.

Наковальня вновь поднял взгляд.

— Хочешь, я одолжу тебе ризы, дочь моя?

Синель замотала головой.

— Больно уж очень, когда ко мне хоть что-нибудь прикасается… а со спиной и плечами дело хуже всего. И вообще, меня куча мужчин голой видели. Только я обычно перед тем опрокидывала рюмку-другую, или ржави щепоть в ноздрю заправляла. Под ржавью оно куда проще, – пояснила она и повернулась к Чистику. – Меня Синелью звать, парень, а живу я в заведении «У Орхидеи».

Чистик кивнул, не зная, что тут сказать, и после долгих раздумий ответил:

— А я – Чистик. Рад знакомству, Синель. Правда, рад.

Что было дальше, он вспомнить не смог. Осознал лишь, что лежит ничком на чем-то сыром и холодном, терзаемый растекшейся по всему телу болью, а где-то неподалеку затихают мягкие, быстрые удаляющиеся шаги. Перевернувшись на спину, он сел и обнаружил, что из носу на подбородок обильно сочится кровь.

— Держи, боец.

Гулкий, резкий металлический голос оказался ему незнаком.

— Держи-ка, утрись.

Чистик с опаской поднес к лицу сунутый ему в руку ком грязновато-белой ткани.

— Спасибо.

— Это ты? – донесся откуда-то издали еще голос, женский.