Дракон из черного стекла - Джим Чайковски Страница 313

Фрелль сидел на куче грязного сена, которую он смел в угол, и неотрывно смотрел на таракана, осаждаемого вшами на полу, – видимо, сочувствуя бедственному положению несчастного насекомого.

В соседней камере Касста неустанно мерила шагами тесное пространство – не в ярости, а явно что-то просчитывая и прикидывая. Тюремщики раздели ее до коротенькой сорочки, отобрав не только клинки, но и колокольчики. В процессе кто-то ударил ее дубинкой, о чем свидетельствовал распухший и налившийся кровью глаз. И все же они не смогли лишить ее достоинства, и даже сейчас Касста решительно расхаживала взад и вперед, не выказывая никакого страха.

Если б только трое в этой камере могли быть такими же решительными…

Канте горестно баюкал свою левую руку. Помимо того, что стражники сорвали с него доспехи и кожаную одежду, поддетую под них, они лишили его бронзового предплечья и кисти. Эта потеря была очень болезненной. Без Тихана Канте уже явно не светило когда-либо заполучить нечто подобное. Хотя он предполагал, что последуют неприятности и похуже.

С Рами обошлись схожим образом, пусть даже все свои конечности ему удалось сохранить в целости – хотя надолго ли, пока оставалось под вопросом. Когда клашанский принц отошел от ведра, лицо у него оставалось мрачным и затравленным. Причина этого лежала прямо за решеткой их камеры, распростертая на дыбе. С холодного тела Гила все еще капала липкая кровь.

В течение последних четырех колоколов никому не было покоя. От камеры пыток их отделяла только решетка, и всем им волей-неволей пришлось наблюдать за происходящим – или хотя бы слушать. Несмотря на все попытки Гила держаться стоически, вскоре с уст у него сорвались стоны и крики. Однако ответы, которые палач пытался вытянуть из него с помощью раскаленного железа, заостренных прутьев и клещей, так и не были получены.

Канте оглядел это мрачное помещение, избегая останавливаться взглядом на останках Гила. Темница располагалась глубоко под замком, холодная и сырая. На дальней от камер стене красновато светился очаг с приоткрытыми стальными дверцами, полный тлеющих углей – предназначенный не для обогрева помещения, а чтобы накалять докрасна железо, прикладываемое к плоти. На стенах висели разнообразные инструменты, каждый из которых был приспособлен для своего особого способа пытки.

Единственный выход из этого лишенного окон уголка замка перекрывали прочные деревянные двери, надежно запертые, с охраной внутри и снаружи.

Наконец внимание узников привлекла какая-то суматоха. Послышались громкие голоса и звяканье ключей. Двери резко распахнулись, и в помещение с низким потолком, наклонив голову, ввалилась огромная фигура. Торина, капитана Сребростражи, Канте сразу узнал бы даже без серебряных доспехов и багровых татуировок на лице. А следом за ним вошел король собственной персоной, все еще в боевом облачении – пусть даже бои давно закончились как внутри Вышнего Оплота, так и за его стенами. По крайней мере, как следовало из обрывков разговоров стражников, долетавших до зарешеченной камеры.

Канте выпрямился и спрятал свою покалеченную руку за спину, чувствуя себя голым и уязвимым. С момента его пленения Микейн впервые появился здесь. Его брат даже не удосужился понаблюдать за пытками одного из пленников – довольно удивительное упущение, учитывая пристрастие Микейна к крови и страданиям.