Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам Страница 361

Мысли перебегали от Вандзит к встрече с Отой, голова гудела как улей.

— Мы кое-что решили, – сказала за спиной Идаан.

Маати обернулся. Она стояла в дверях, заслоняя свет. Живот зачесался в том месте, куда много лет назад вонзил нож убийца, подосланный этой женщиной.

— Тебе спасибо сказать?

Идаан не обратила внимания на насмешку.

— Если вы с Отой не можете договориться – а это ясно, как лунный свет, – приходится действовать по-другому. Эя сейчас беседует с Данатом. Они послали меня к тебе.

— Потому что мы с тобой такие добрые друзья?

— Потому что между нами все проще. – Голос Идаан стал тяжелым, как чугунная плита. – Расскажи, что случилось.

Маати прислонился к стене и покачал головой. Он перенервничал, а теперь, когда начал успокаиваться, к глазам подступали слезы. Ни за что на свете он не заплакал бы при Идаан. Той самой Идаан, которая хотела убить Оту, а теперь путешествует с ним. Это ли не доказательство того, как низко пал император?

— Маати, – сурово сказала Идаан. – Выкладывай.

Он начал с того, как они покинули школу, потому что Эю беспокоило его здоровье, и как Вандзит совсем отбилась от рук. Слова лились, точно Маати подготовил их заранее. Идаан слушала молча, но так внимательно, что поэт невольно рассказал все до мелочей.

Он будто говорил с самим собой, исповедовался окружающей темноте, а Идаан Мати – не кто иной, как Идаан Мати, – стала в этом посредницей.

Маати закончил на том, что Вандзит обнаружила в вине отраву и сбежала, а он решил искать помощи. Еще где-то на середине рассказа он сел, вытянув ноги, и теперь чувствовал, как холодные камни высасывают из него тепло. Идаан сидела рядом на корточках. Маати почему-то решил, что она подобрела, словно молчание могло быть разным, как голос.

— Понятно, – сказала женщина. – Кто бы мог подумать, что все окажется еще хуже…

— Это ты привела к нам Оту.

— Я очень старалась. Давно уже никого не выслеживала, совсем потеряла нюх, но сделала, что смогла.

— И все для того, чтобы вернуть императорскую милость. Не думал, что ты будешь лизать ему пятки.

— Вообще-то, я пошла на это ради Семая, – невозмутимо ответила Идаан. – Когда ты начал мутить воду, я испугалась за него. Хотела сказать Оте, что Семай тут ни при чем. А потом, когда приехала ко двору… вспомнила, что задолжала кое-что Данату.

— Он-то здесь каким боком?

— Я не о мальчике. О том, чье имя он носит. – Женщина тяжело вздохнула. – Но вернемся к делу. Я понимаю, как трудно любить того, кого ненавидишь, и как это сбивает с толку. Хорошо понимаю. А если скажешь еще хоть раз, что я лижу кому-то пятки, клянусь богами, я переломаю тебе пальцы. Ясно?

— Я не хотел, чтобы так получилось, – сказал Маати. – Я хотел исцелить мир, а не… не это.

— Хочешь одно, выходит другое. Такова уж природа замыслов. Ладно. Приходи, когда успокоишься. Я добуду тебе чего-нибудь выпить.

Поэт начал замерзать. Дом потрескивал, остывая, где-то ухнула сова. Глаза привыкли к темноте, Маати различал камни, которыми был вымощен двор, очертания конюшни, ветки деревьев, что тянулись к небу, словно тонкие пальцы. Он прислонил голову к стене и закрыл глаза.

Маати перестал дрожать. Мало-помалу злоба утихла, на смену ей пришел стыд. В зале о чем-то спокойно и твердо говорила Эя. Нужно идти. Нельзя оставлять ее с ними одну. Он встал, кряхтя, и поплелся обратно; колени болели.