Громов. Хозяин теней. 8 - Екатерина Насута Страница 38

Она весело рассмеялась над собственной шуткой.

— А в усадьбе красиво. Там павлины живут. Я видела в зоосаду, конечно, но одно дело там, а другое, когда они вот, рядышком, гуляют по дорожкам. И людей совершенно не боятся. Павлины довольно крупные. Ты видел их когда-нибудь, а дядюшка?

— Держи, — Шувалов как-то двинул запястьем, и хлыст истончился, превратившись в длинную чёрную нить, которая скользнула в круг. — Его отпускай.

— Совсем?

— Совсем.

— Я ещё не готова расстаться с дядей. Да и он тоже. Правда, дядечка? Знаешь, а Ванечке ты был интересен. И не только ему. Всё-таки служба у тебя… своеобразная. Помнишь, я тебя с подружкой своей познакомила? Мы ещё чай приходили пить.

— Помню, — сухо произнёс Карп Евстратович. И голос у него был странным, глухим.

Чтоб… надеюсь, кто-то выпить захватил, потому что даже мне от этой беседы было тошновато.

— Она ведь была красивой. Она была самой красивой из нас. И знала это. И умела пользоваться.

— Красота ничего не значит.

— Ты её единственная неудача. Такой вежливый. Такой занудный. Такой примерный семьянин. Хотя, казалось бы… тетушка давно постарела и подурнела. У неё морщины вон. И сколько бы пудры она поверх ни сыпала, морщины никуда не денутся.

— Прекрати.

— А Ниночка — свежа и прекрасна. Ты её очень огорчил…

— Фамилия Ниночки? — Карп Евстратович ухватил основное.

— Помилуй, дядюшка, — Анечка всплеснула руками. — Разве ж принято о таком спрашивать? Вообще сомневаюсь, что её Ниночкой зовут. Или звали? Но ты не переживай, дядюшка, она давно уже ушла.

— Куда?

Анечка подняла ладони к потолку.

— Она вдруг передумала. Вдруг осознала. Мол, дурное творит и всё такое… в монашки собралась. Но зачем нам монашка-то? Вот и пришлось… обратной дороги нет. Так что ни к чему тебе её искать.

Руки вытянулись и Анечка коснулась стены уже выше, над головой, этак, невзначай. И пальчики скользнули, оставляя на воздухе тёмный след.

— Тим, — произнёс я очень и очень тихо, но брат повернулся ко мне. — Готовься. Что-то не нравится мне.

— Что?

— Не знаю. Но эта тварь не просто так нам зубы заговаривает.

А считать Анечку человеком я уже не мог.

— Как ты познакомилась со своим Ванечкой? — Карп Евстратович всё-таки был профессионалом. — Когда? Где?

— Давно. Мне было пятнадцать. И меня папенька сослал в Евпаторию.

Чтоб меня кто в пятнадцать в Евпаторию сослал. А я бы там сидел и томился ссылкой. Стихи бы писал, возможно, про мятежную душу или ещё какие благоглупости.

— Целитель ему посоветовал. У меня же слабое здоровье, поправлять надо, — это было сказано с насмешечкой. — Я сперва обрадовалась, а он тётку приставил. И Тишку с ней. Как же муторно! Туда не ходи. Туда не смотри. Помни о манерах. Будь скромной. Не смейся. Не разговаривай громко. Не глазей. Ни шагу ступить, чтобы нотацию не прочитали! Это Тишенька у нас умница и всё-то всегда правильно делает. Даже когда дерется и папеньку в школу вызывают, как тогда, когда он окно разбил. И что? Ему и слова поперек не сказали! Конечно, он же…

— Евпатория? — оборвал причитания Шувалов. — И отпусти дядю.

— Он мне не дядя, между прочим. Так, привычка просто. Вообще мы и близко не родственники.

— Отпусти, — лёгкий рывок заставил девицу оскалиться. — Спокойно, упырица. Давай без этих игр. И ещё, чем больше ты меняешься, тем больше мне дано сделать. Ты же не хочешь, чтобы было так?