Саат. Город боли и мостов - Дарья Райнер Страница 38

— Не знаю. Видать, бывает.

Тайл остановил на нём воспалённый, полубезумный взгляд.

— Тогда живи за нас, шкет! Долго и… мать твою, хоть как-то.

— Когда у тебя началось?

— Дней десять тому. Хотя, может, и раньше… я на похмелье грешил. Как очухался, смотрю – везде гиены. Дома заколачивают. Ну и дал дёру. Пожитков немного было, да всё там осталось. – Он махнул рукой, показывая, как ему казалось, в сторону Латунки.

— Мне жаль.

— Себя жалей, шкет. Нынче все с цепи сорвались, а я Слово дал, будь оно неладно.

— И что, без вариантов?

— Бездна их знает! В Холодном доме заперлись умники – или везунчики, как посмотреть. Здоровые, то бишь. А мы тут…

— Связь держите?

— Записками под дверь, – усмехнулся он горько.

— Можешь передать кое-что важное? Слово сдержишь.

— Я-то сдержу, а вас, парни, на борт не примут. Не станут из кожи лезть, если…

— Что?

Тайл наморщил лоб, пытаясь сообразить. Снова ударил себя по уху. Выпил, кряхтя, второй стакан мутной жижи.

— Забей болт. Не станут и всё.

— Я о другом хотел попросить. Кто-то из ваших остался во Внутреннем? Могут поискать человека?

— Девицу твою? Тоже вряд ли. Там мрак не светлее нашего: народ жгут на площади, гиены лютуют, да их тоже… того. Вода, говорят, кончилась, все колодцы отравлены. Если она ещё не отда… кхм, померла то есть.

Преодолев жалость и отвращение, Скат ударил удильщика в челюсть. Несильно. Вместо слов, которые мог бы сказать, да не стал.

— Вот щучий сын, – бросил удильщик без обиды. Ощупал зубы языком и сплюнул на пол кровавую слюну. – На тебе, пиши сам.

Он достал из ящика стола несколько листов бумаги, пожелтевшей, подмоченной чем-то с краю. Скату было всё равно. Он описал коротко и ясно приметы Умбры: волосы, рост, старое платье, в котором была в тот день… В горле встал тугой ком, и он, сложив листок вчетверо, протянул его Тайлу.

— Сегодня. До заката.

Тот хрипло расхохотался. Так смеются висельники на эшафоте.

— Как посыльный явится, шкет. Я тут «узник во мраке темницы…»

Кто бы мог подумать, что Тайлу близка поэзия. Но в том, что удильщик сдержит клятву, Скат не сомневался. Такие, как он, знают цену словам.

— И последнее, – он обернулся у двери, – жемчужина. Где она?

— Сбыл.

— Кому, Тайл?

— Всё по-честному, шкет, я выиграл, ты проиграл. Имею полное право.

— Кому?!

Тайл потёр подбородок. Видно, опасался второго удара: сдачи он дать не сможет, силы не те.

— Перекупщику из нутряков. Держит ломбард на Кожевенной.

— Имя?

— Дорф… или Дерф?.. Са́мон Дерф, вроде так. Ты ж не попадёшь туда!

— Это мне решать.

Он потянул на себя скрипучую дверь и вышел на лестницу.

— Держись, Тайл. Правда с тобой.

Он намеренно исказил напутствие: Истина жила в Увраже, правда – в сердце. Между религией и верой пролегала пропасть, и в час смертельной болезни каждый делал выбор.

☽ ✶ ☾

28 день Зенита, 295 г. от ВП

Остров Тысячи Лестниц, Ласера

Город Тысячи Лестниц смотрел на Сеоха тысячью глаз. Мастер Дьюр остался в гостинице: ему нездоровилось с прошлого утра, когда они на плоскодонке покинули остров Летнего Дождя и поднялись на борт имперского судна, идущего в Ласеру. Паровой пакетбот, везущий почту и горстку пассажиров, уткнулся носом в причал в половине восьмого.

Сеох стоял на палубе, вжавшись в перила животом, и наблюдал, как Ласера – жемчужина Силт-Айлского доминиона – куталась в закат. Золотой час расцветил перья облаков в дюжину оттенков – от кремовых до ярко-алых. В лицо бил ветер, спутывал отросшие волосы, кусал за плечи под тонкой курткой, но Сеох был счастлив.