Саат. Город боли и мостов - Дарья Райнер Страница 42

— А'конга?

— Я здесь! – Он вмиг подскочил.

— Забери её. – Сухие губы с трудом вытолкнули слова.

— Кого?

— Жем… чужину.

Взгляд Дьюра стал диким. Пальцы вцепились в ворот рубашки.

— Зачем, мастер?

Найденное Сеохом сокровище лежало в мешочке, который мастер вместе с ключами хранил в кармане, а затем повесил на грудь: так сложнее украсть.

— Забери… Избавься от неё, – язык едва ворочался во рту, – верни морю…

— Зачем?

— Делай!

Дьюр потянулся к нему, протягивая сорванный ремешок. Его красные глаза с прожилками лопнувших сосудов казались безумными, изо рта пахло гнилью. Сеох невольно отпрянул, впервые испытав не жалость, а ужас.

— Убери её прочь!

Затрещала ткань. Сеох взмахнул руками, пытаясь найти опору, и осел на пол. Быстро, по-крабьи, отполз и закашлялся.

— Простите, мастер.

— Зря, всё зря… – Мимолётная ярость сменилась замешательством, а затем отчаянием. Дьюр снова откинулся на подушку, закрыл руками лицо и застонал, почти как ребёнок. Его ладони покраснели: язвы лопались, и сукровица пополам с гноем сочилась между пальцами.

— Мастер?

— Уходи! Ты что, не видишь?! Прокляты, все прокляты… Сунешь руку в улей – не жалуйся на укусы.

Он бредил. Сеох беззвучно плакал, вжавшись в угол, пока за окном не стемнело. Когда слёзы кончились, он подобрал с пола мешочек.

Дьюр затих, забылся сном. Изредка кашлял и тяжело поворачивался с боку на бок. Налив ему воды, Сеох оставил лекарства на столике у кровати и вышел на улицы Ласеры. Он по-прежнему не собирался говорить владельцу постоялого двора о недуге мастера. Справится сам. Разыщет лекаря. Язык, как известно, до Веретты доведёт.

Шагая по сумрачной мостовой, он сжимал в кулаке жемчужину цвета земли с оттенком бронзы. Неизвестно, что было страшнее: потерять её или мастера.

☽ ✶ ☾

25 день Зенита, 295 г. от ВП

Остров Летнего Дождя, Первый Храм

Стены храма сливались со стволами тысячелетних раку – священных деревьев, чьи корни тянулись в царство мёртвых. Сеох дотронулся до холодной зубастой коры и отдёрнул руку: по пальцам поползли жуки. Их было много здесь, всевозможных тварей, чьи хитиновые панцири шуршали под ногами: мокрицы, тараканы, сколопендры, какие-то жуткие гусеницы всевозможных оттенков, от изумрудного до оранжевого-алого. «Чем ярче обитатели джунглей, тем опаснее, – предупреждал Дьюр, рассказывая ему о змеях и древесных лягушках. – Самые красивые смертельно ядовиты».

Сеох следовал за мастером, глядя под ноги и стараясь не отставать, но иногда всё же отвлекаясь на узоры мозаики и картины, изображавшие сцены из жизни Четверых. Снаружи храм тонул в свете, а внутри был мёртвым. Даже эхо вторило шагам неохотно. С покосившихся колонн спускались кружева паутины; каменные плиты покрывала плесень.

В центре зала находилось возвышение: что-то вроде алтаря, к которому направился Дьюр. Сеоха, наоборот, привлёк портрет – удивительное произведение искусства для та-мери, которых имперцы считали варварами.

На восточной стене храма была изображена девушка: разноцветная галька лучше мазков кисти передавала изящный профиль. Её смуглое лицо было печально-красивым, чёрные волосы сливались с волнами, а в ладонях, сложенных лодочкой, богиня Ху-Ману держала серп луны.

Её глазница была пуста.

Сеох пригляделся, делая шаг в сторону. Рядом была изображена Хо-Рару, богиня подземных глубин, которую одинаково боялись и почитали. Она была символом плодородия и хозяйкой Ана’поури – пещеры, где находились врата в подземный мир.