Эпифания Длинного Солнца - Джин Родман Вулф Страница 44

Тут ему волей-неволей пришлось перевести дух.

— Прощаю и разрешаю тебя от грехов во имя Фельксиопы. Прощаю и разрешаю тебя от грехов во имя Фэа. Прощаю и разрешаю тебя от грехов во имя Сфинги, а такоже во имя всех меньших богов. Ныне ты прощена… а теперь преклони колени, дочь моя. Я должен начертать над твоей головой символ сложения.

— Ох, лучше бы Чистик не видел! Может, ты просто…

— На колени! – непреклонно прогремел Наковальня, а в качестве заслуженной епитимьи прибавил еще: – Склонить голову!

Синель послушно преклонила колени, и Наковальня взмахнул над ней четками – вперед, назад, из стороны в сторону.

— Надеюсь, он этого не заметил, – прошептала Синель, поднимаясь на ноги. – По-моему, боги, вера – все это для него чушь.

Наковальня спрятал четки в карман.

— Осмелюсь вполне с тобой согласиться… а для тебя, дочь моя, разве нет? Что ж, если так, ты весьма, весьма ловко меня провела.

— Я, патера, подумала, надо бы… ну то есть чтоб ты меня исповедовал. Мы же погибнуть могли, когда талос ввязался в бой с солдатами, и еще как. Вон Чистик чудом остался в живых, а после солдаты всех нас перестреляли бы запросто… да, видно, не знали, что мы у талоса на спине, а когда он загорелся, испугались: вдруг взорвется? Хорошо, что ошиблись, не то нас взрывом бы разнесло.

— Ну за погибшими они рано или поздно вернутся, и, должен заметить, сия перспектива меня не на шутку тревожит. Что, если мы снова наткнемся на них?

— Ага. А нам ведь еще от советников избавиться велено?

Наковальня кивнул.

— Именно, дочь моя, именно так ты и распорядилась, будучи одержима Сциллой. И Его Высокомудрие нам тоже надлежит сместить, – добавил он, позволив себе улыбнуться, а может, не сумев сдержать довольной улыбки, – ибо сей пост приказано занять мне.

— А ты, патера, знаешь, что бывает с теми, кто идет против Аюнтамьенто? Их убивают или бросают в ямы. Так кончили все, о ком я только слышала.

Наковальня, вмиг помрачнев, кивнул.

— Вот, стало быть, я и подумала: попрошу-ка я тебя об этом самом. Об исповеди. Мне, может, жить осталось всего-то день. Не ахти, знаешь ли, как долго.

— Женщинам и авгурам, дочь моя, как правило, оказывают снисхождение, избавляя таковых от позорной казни.

— Даже пошедшим против Аюнтамьенто? По-моему, вряд ли. А если и так – ну, скажем, запрут меня в Аламбреру или в яму швырнут. А в ямах тех, кто слабее, сжирают мигом.

Наковальня – на целую голову ниже Синели ростом – поднял на нее взгляд.

— Лично мне ты, дочь моя, слабой отнюдь не кажешься. Скажу более: лично мне твоя рука показалась изрядно тяжелой.

— Прости, патера. Я ж не со зла… да и сам ты сказал, это, дескать, не в счет, – пробормотала Синель и оглянулась на Чистика и Ельца с Молотом. – Может, сбавим ход, а?

— С радостью! – воскликнул с трудом поспевавший за ней Наковальня. – Да, как я и сказал, дочь моя, все причиненное тобою мне не может считаться злом. Сцилла имела полное право ударить меня, будто мать – свое чадо. А вот поступки этого человека, Чистика, в отношении меня – дело совсем иное. Как он схватил меня и швырнул в озеро!..

— Не помню такого.

— А ведь Сцилла ему ничего подобного не приказывала, дочь моя. Сие было содеяно из его собственных злых побуждений, и если б меня вновь попросили простить ему этот грех, я далеко не уверен, что смог бы! Скажи, ты находишь его привлекательным?