Тень среди лета. Предательство среди зимы - Дэниел Абрахам Страница 46

Итани, чей гнев еще не остыл, но смягчился, взял ее за локоть:

— Я пойду с тобой, если захочешь.

«И будем снова ругаться?» – чуть не вырвалось у нее.

Лиат молча покачала головой, отстранилась от него и отправилась в долгий путь до дому. Одна.

У тележки водовоза она задержалась выпить лимонной воды с сахаром. Оглянулась – вдруг Итани пошел следом? И пожалуй, сама не сказала бы, что почувствовала, когда его не увидела, – печаль или облегчение.

Девушка – ее звали Анет Нёа – протянула сливу, изгибаясь в позе подношения. Маати церемонно взял плод. Ему становилось все больше не по себе. Хешай-кво должен был вернуться с совещания у хая в пол-ладони пополудни, а сейчас было уже почти две. Маати сидел в одиночестве на скамье посреди центрального сада, глядя на море черепичных крыш внизу и лабиринт дорожек, проложенных сквозь сады и дворцовые скверы. Вдобавок дочь какого-то утхайема, которого он должен был помнить, остановилась с ним поболтать, да еще предложила сливу, чем окончательно его смутила. И всякий раз, когда, казалось бы, наступала пора уходить, она изыскивала новую тему для разговора.

— А ты совсем молодой! Я думала, поэты – люди в возрасте.

— Я еще ученик, Нёа-тя, – ответил Маати. – И здесь совсем недавно.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцатый пошел, – сказал Маати.

Девушка выразила одобрение, которое он воспринял недоуменно. Сама поза читалась легко, да только неясно было, за что можно одобрить тот или иной возраст. К тому же было в ее взгляде что-то такое, отчего Маати заподозрил подвох. Может, она приняла его за другого?

— А вам, Нёа-тя?

— Восемнадцать, – ответила девушка. – Мы переехали в Сарайкет из Сетани, когда я была маленькой. А где твой дом?

— Нигде, – отозвался Маати. – То есть, когда меня отослали в школу, я… Моя семья осталась в Патае, а мне… В общем, мы больше не вместе. Теперь я поэт.

На ее лице появился оттенок грусти. Она подалась вперед и тронула Маати за запястье.

— Тяжело, наверное, – произнесла девушка, не сводя с него глаз. – Всегда одному.

— Ну, не так уж, – сказал Маати, крепясь, чтобы голос его не выдал.

От ее платья исходил аромат – густой, как запах пашни, и достаточно сильный, чтобы заглушить цветочное буйство вокруг.

— То есть я уже обвыкся.

— Ты молодец, раз стараешься не подавать вида.

В этот миг, словно в ответ на молитву, из малого зала в дальнем конце сада выплыл андат. На нем было черное одеяние с алой нитью, скроенное в стиле Старой Империи. Маати вскочил, сунул сливу в рукав и согнулся в прощальном поклоне.

— Прошу меня извинить, – сказал он. – Андат уже вышел, и, боюсь, мне тоже пора.

Девушка ответила позой с оттенком сожаления, но Маати уже отвернулся и припустил бегом по дорожке, скрипя белым гравием. Оглянулся он, только когда догнал Бессемянного.

— Ну и ну! Какое поспешное бегство!

— Не знаю, о чем ты.

Бессемянный приподнял бровь, и Маати залился краской. Однако андат тут же жестом свернул тему и начал другую:

— Хешая до вечера не жди. Он велел тебе вернуться в дом и вычистить полки для свитков.

— Я не верю.

— Стало быть, наука пошла тебе впрок, – усмехнулся андат. – Он вот-вот придет. Аудиенция у хая затянулась, но все планы на вечер остаются в силе.

Маати невольно улыбнулся в ответ. Что ни говори, совет андата насчет Хешая-кво оказался верен. Утром Маати встал, твердо вознамерившись следовать за поэтом всюду, куда бы ни отправил его хай. Поначалу старик вел себя скованно, но уже в полдень вовсю объяснял Маати, что входит в обязанности андата, как это связано с обычаями утхайема и низших Домов, посредством чего регулируется жизнь города. Да и Бессемянный, несмотря на лукавство, беспардонность и хитроумие, больше не казался ему злым насмешником, так испугавшим его по приезде.