С Новым годом! - Юлия Зубарева,Ирина Валерина Страница 53

— Ну што, успомніла дарогу? — ехидно спросила старшая кикимора, поправляя свои растрёпанные космы.

Маруська только кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она посмотрела на Кабаноса. Тот, удовлетворённо хрюкнув, принялся выкапывать из-под снега коренья, как ни в чём не бывало.

«Нет, — твёрдо решила про себя Маруська, глядя на спины удаляющихся сестёр. — После всех этих дел я обязательно найду ту самую липу на Тенистой. Хоть на велосипеде, хоть пешком. Потому что с такими родственничками и врагов не надо».

Маруська, отдышавшись после лихой кабаньей гонки, посмотрела вслед сестрам, лихо скачущим по точкам, потом — на розовые сани. «Нет уж, — мысленно фыркнула она, — на своих двоих дошкандыбаю в следующий раз!»

Она присела на корточки у самой кромки трясины и принялась стаскивать валенки. Те, отсыревшие и разбухшие, неохотно поддавались, словно не желая отпускать свою хозяйку в родную стихию. Наконец, с обеих ног с глухим чмоком слетели грязные колобки валяной шерсти. Маруська выпрямилась, сунула валенки за пояс, стянула с головы платок и, сделав глубокий вдох полной грудью, ступила босой сучковатой лапкой в болотную жижу.

Тёплая, почти парная жижа обняла её ступни, залезая в каждую трещинку на иссохшей коже, омывая дорожную усталость. Маруська шлёпала по топи, оставляя за собой цепочку пузырей, и с каждым шагом к ней возвращались силы, а в памяти всплывали забытые тропки. Она шла, не глядя под ноги, ведомая чутьём, как лосось идёт на нерест. Обходила зыбуны, с лёгкостью перепрыгивала с кочки на кочку.

Наконец, в клубящемся над водой тумане, показался большой, поросший багряным мхом кочкарник, испещрённый тёмными входами. У самого крупного из них, обрамлённого толстыми корнями, словно занавесками, Маруська остановилась. Отсюда, из глубины, тянуло запахом сушёных трав, старой влажной земли и слабым, едва уловимым ароматом печёной репы. Маруська на мгновение замерла, сжимая в лапке корзинку. Потом, откинув моховую штору, скользнула внутрь.

В норе было тесно, но уютно. В углу тлела лучинка, отбрасывая дрожащие тени на стены, сплетённые из корней и глины. И в самом дальнем углу, на ложе из сухого мха, под грубой домотканой постилкой лежала та, кого все звали просто Бабушкой.

— Бабусенька... — прошептала Маруська, чувствуя, как заполошно колотится сердце. — Я пришла. Маруська твоя непутёвая.

Старческая фигура под постилкой не шевельнулась. Лишь слабый хриплый голос донёсся из темноты:

— А... Маруська... Доўга ж я цябе чакала-дажыдалася… Ужо і не спадзявалася ўбачыць... Вестачак ад цябе няма, пісем няма... Я ж, старая, не вечная, паміраць хутка буду, а ты... дзе прападала?

Слёзы брызнули из Маруськиных глаз ручьём, таким же мутным и быстрым, как болотная протока. Она плюхнулась на колени у ложа, захлёбываясь рыданиями.

— Бабусенька, родненькая, не помирай! Я столько раз хотела приехать! Да вы ж сами... сами писали, что я вам больше не родня, что я отрезанный ломоть, отщепенка проклятая! Что мне тут делать нечего! — Она судорожно рылась в корзинке, вытаскивая свои сокровища. — А я вас всё равно люблю! Вот, гляди, я столько всего принесла... Брульянт завидской, самый ценный... И гостинцы... И визитки деловые... Всё для тебя!

Вдруг постилка взметнулась. С топчана, с неожиданной для её хрупкого вида силой, вскочила высохшая, но весьма бодрая старушенция. Глаза её горели вовсе не предсмертной слабостью, а чистейшим гневом.