Сказки старых переулков - Алексей Котейко Страница 56

— У меня есть только что полученная партия, но с небольшим дефектом… Если желаете взглянуть…

Покупатель пожелал, и на прилавке тут же появилась стопка из тридцати листов ин-плано.

— Видите ли, водяной знак… Вот тут, взгляните…

Господин несколько секунд изучал на свет дракона с одним усом, потом повернулся к продавцу:

— Возьму за полцены, на конверты.

* * *

Из конторы в деловом центре бумажные листы, пересёкшие три океана, снова пускались в путь. Сделанные на одном из северных островов далёкого восточного архипелага, и добравшиеся до архипелага западного, они теперь отправлялись дальше, в разные концы света. Чаще всего – на судах, в основном паровых, с гремящими и стучащими в трюмах мощными машинами; иной раз – на великолепных многомачтовых парусниках, способных, кажется, обогнать сам ветер; а однажды такое письмо даже попало в почтовый мешок, который повёз по воздуху толстый, как кит, дирижабль.

Одна из дочерей седого господина давно уже жила с мужем и детьми на континенте, и под конец года, когда на улицах раскинулись рождественские ярмарки, а в домах запахло хвоей и сладостями, почтальон доставил посылку – большую деревянную коробку, для упаковки которой пришлось использовать сразу два листа бумаги. В одной её половине, в облаке деревянных стружек, оказалась прехорошенькая кукла для младшей внучки, а в другой – целая армия изумительных оловянных солдатиков для старшего внука.

Слуга, получавший и распаковывавший посылку, забрал себе бумагу: ему понравилось, что, даже пробыв в дороге и попав под лёгкий снежок, который явился вместе с почтальоном, обёртка ничуть не пострадала. На досуге молодой человек аккуратно нарезал листы ин-октаво, чтобы удобнее было использовать для письма. Писал он, правда, с ошибками, старательно выводя каждую букву, но всё равно очень гордился этим своим умением, и потому каждый месяц отсылал весточку о себе в маленькую горную деревушку, откуда был родом. Там старенькая мать, получая письмо, приходила с ним к кюре, и тот, сломав сургуч и развернув лист, словно говорил с ней голосом сына.

У слуги ещё оставались несколько таких листов, когда меньше чем через год «золотая эпоха» закончилась – резко и вдруг, как оборванная на несыгранной ноте мелодия – и мир завертелся в лихорадке большой войны. Следующее Рождество многие улицы городов по всему континенту встретили без ярмарок и украшенных елей, без сладостей и радостного смеха. Поздравления сменились молитвами, в которых оставшиеся дома просили за тех, кто отправился на поля сражений. Просили и в маленькой горной деревушке, хоть и далёкой от фронтов и битв, и полные слёз глаза день за днём всматривались то в пыльную, то в занесённую снегом дорогу, в надежде увидеть скорчившуюся на ветру фигурку почтальона.

* * *

В нескольких кварталах от того дома, где служил и откуда отправился на фронт молодой человек, до войны вдоль набережной раскладывали на маленьких столиках, на парапетах или просто на земле, свой товар букинисты. Ещё не был толком подписан с помпой оглашённый мирный договор, а старые книги, фотографии, газеты, журналы, конверты, письма, дневники, записные книжки и гравюры снова раскинулись вдоль реки, как выброшенные на её берег осколки навсегда потерянного прошлого. Потёртые переплёты, пожелтевшие страницы, выцветшие чернила и осыпавшаяся типографская краска хранили в себе мысли и чувства тех, кто ушёл, и миру, жившему надеждой на будущее, не было дела до минувшего.