Эпифания Длинного Солнца - Джин Родман Вулф Страница 56

Майтера Мрамор дважды взмахнула перед собою гадюкой, словно отгоняя назойливых мух. Горящее облачение упало к ее ногам.

— Кому об этом судить? Тебе или мне?

Шелк протянул ей Ворсинку.

— Поведай мне, о Величайшая, отчего Пас на нас гневается?

Майтера Мрамор потянулась было к мальчишке, но тут словно впервые заметила, что держит в руке гадюку, и вновь подняла ее.

— Пас мертв, а ты – глупец. Отдай мне Чистика.

— Этого мальчика зовут Ворсинкой, – поправил ее Шелк. – Чистик же был мальчиком вроде этого, полагаю, лет около двадцати тому назад.

Ответом ему было молчание.

— Я знал, что вы, боги, способны вселяться в био наподобие нас, – добавил он, – но о способности богов овладевать хемами даже не подозревал.

Эхидна снова взмахнула перед собой извивающейся гадюкой.

— С ними все куда проще… что значит эта цифирь? С чего позволять вам… Мой муж…

— Быть может, Пас вселился в кого-то, а тот возьми да умри?

Сибилла повернула голову к Священному Окну.

— Элементарные вычис… его цитадель…

— Отойди от огня, – посоветовал Шелк.

Но было поздно. Колени майтеры Мрамор, не в силах выдержать тяжести тела, подогнулись, и сибилла, сжавшись в комок, рухнула наземь, поверх горящего облачения.

Уложив под ноги Ворсинку, Шелк выхватил из кармана иглострел Гиацинт. Первая игла поразила гадюку в шею у основания черепа, и Шелк мысленно поздравил себя с победой, однако другая гадюка благополучно улизнула, скрывшись из виду в раскаленной желтой пыли, покрывавшей Солнечную от края до края.

— Обо всем, что сейчас слышал, забудь навсегда, – велел Шелк Ворсинке, пряча иглострел в карман брюк.

Ворсинка приподнял голову, сел и крепко обхватил ладонями ужаленную змеей ногу.

— Я все равно ничего не понял, патера.

— Вот и прекрасно.

С этими словами Шелк выдернул из-под майтеры Мрамор горящее облачение.

Старуха вновь залилась смехом.

— А ведь я могла бы убить тебя, Шелк, – сообщила она, держа принадлежавший Мускусу иглострел так же неумело, как и Ворсинка, и целя Шелку в грудь. – У нас советники сейчас гостят… то-то они бы обрадовались!

Но тут беззубый старик обезоружил ее, ловко хлестнув по рукам кровоточащим ломтем говядины.

— Мукор, не сметь! – резко сказал он, наступив на иглострел ногой.

Шелк в изумлении уставился на него. Сунув руку за ворот ветхой тускло-коричневой рубашки, старик выудил из-за пазухи роскошный, сверкающий самоцветами гаммадион.

— Мне следовало известить тебя о своем присутствии раньше, патера, но я надеялся сделать это без лишних глаз. Как видишь, я – тоже авгур. Зовут меня патера Кетцаль.

Остановившись, Чистик оглянулся назад. За спиной неярко, мутно мерцал последний из зеленых светочей.

«Все равно что из города уходить, – подумалось Чистику. – На дух его не выносишь, ненавидишь его подляны и мерзость, шум, дым, а больше всего эту, лохмать ее, поганую жадность до гельтух: за то выложи, за се выложи, пернуть бесплатно – и то не моги. Но когда из него выезжаешь, когда смыкается над головой темнота, а небесные земли, которых в городе никогда толком не замечаешь, вроде как плывут где-то там, высоко-высоко, тут же начинаешь скучать о городе, натягиваешь поводья, оглядываешься назад, где только ни сыщется удобное место. Оглядываешься и видишь: все эти крохотные, такие далекие огоньки выглядят совсем как самые нижние из небесных земель, когда у нас наступает час закрытия рынка, а там, у них, уже ночь…»