Громов. Хозяин теней. 8 - Екатерина Насута Страница 60

— Он ведь очнётся? — спросил Мишка.

— Да, — зеленое сияние уходило в грудь. — Несомненно. И не уверен, что это благо.

И сказать особо нечего.

Предательство — оно всегда предательство. Когда тот, кого считаешь близким и родным, пускает в расход других твоих близких и родных, потом сложно как-то всё это понять. Принять. Как это называется? Кризис доверия? И все вокруг кажутся сволочами.

Знаю.

— Несколько дней я его продержу в этом состоянии. Целительский сон поможет. В какой-то степени. Да и мне будет проще работать, — Николя разогнулся. — Но я могу излечить лишь тело, и то не всегда. А вот душа — это уже другое. Это сложнее. И разум…

Карп Евстратович взрослый тёртый мужик. Но и у него есть свой предел. И одно дело — знать, что будешь кормить силой, пусть мёртвых, но близких людей.

И совсем другое — понять, что кто-то из этих близких был тварью.

Интересно, тут психиатры водятся?

Или эти, психотерапевты?

В Петербург мы возвращались вечером.

Я и Тимоха.

И ещё Метелька, что устроился на заднем сиденье. Шуваловы отбыли своим транспортом, а Мишка повёз Николя и начальство, всё так же пребывающее в состоянии целительского сна.

Пускай.

Глядишь, и отойдёт.

— Я деда встретил, — Тимоха заговорил первым.

— И как?

— Заявил, что если мы не справимся и род угробим, он нам уши оборвёт, — это было сказано со смешком. — Поэтому лучше справиться.

— Справимся. Что ещё сказал?

— Сказал относится к тебе по-взрослому. Правда, я не очень понял, почему, — и взгляд искоса, с молчаливым вопросом, на который я не рискну ответить. А потому просто пожимаю плечами. Мол, мертвецам виднее. И тему перевожу.

— А ещё кого видел?

— Ты про неё?

— Да.

Имя не хочется произносить вслух. Не сейчас. Но мы оба понимаем, о ком речь.

— И? — осекаюсь, понимая, что не знаю, как спросить.

И о чём.

Это ведь личное. Очень личное.

Но Тимоха снова всё понимает. И дёргает рукав, обнажая запястье. На белой коже проступает змеиная чешуя из рун, которые складываются в сложный узор. И стоит всмотреться в него, как глаза начинает ломить, и слёзы сами собой накатывают. И главное, треклятая змея оживает, ползёт по коже.

— Что это? — прикоснуться я не решаюсь.

— Договор. Новый. Поместье разрушено и, как я понял, печать, которую хранили Громовы, почти сорвана. Пришлось вот… наново договариваться, — он потянул рукав, возвращая на место. — У её крови вкус земляники. И это странно. Как и то, что из головы оно не идёт. Про вкус. Вроде ерунда полная, куда более важные вещи есть. А оно вот…

— А чувствуешь себя ты как?

— Нормально в целом. В голове чуть шумит.

— Тимоха…

— Не настолько, чтобы отключиться.

Ну да, будто в прошлый раз он собирался. А мы сейчас, между прочим, в машине. И едет она, может, не с сумасшедшей скоростью, но нам, если что, и этой хватит. Тем паче ночь вон приближается. Дорогу заволокло осенней мутью, которая бывает на изломе дня, когда свет вроде бы и есть, а всё равно ни хрена не видно. И сама эта дорога тоже отнюдь не скоростное шоссе.

Так, где-то ямина.

Где-то колдобина.

В общем, имеются опасения. Но их я унял. Если до сих пор Тимоха не отъехал, то, глядишь, до Петербурга и дотянет.

— И теперь что?

— Теперь? — Тимоха провёл пальцем по запястью. — Теперь во мне её кровь, её сила.

— Это круто?