Эпифания Длинного Солнца - Джин Родман Вулф Страница 62

— Вот, значит, как…

— Да нет, не так уж оно все страшно. Я, например, приспособился. Главное, уживаться друг с дружкой, понимаешь? К тому же новенькие – они обычно покрепче.

— Если в корзине спустят, конечно: с переломанными-то ногами в ямах небось не жизнь.

— Слово-лилия, Чистик.

Кто-то (вроде бы Наковальня) негромко ахнул.

— Сброшенных у вас сразу кончают и жрут, пока жира не растрясли?

— Не всегда. Вот те слово-лилия, не всегда. Только ежели новенький никому не знаком… к примеру, тебя не сожрали бы.

— Ладно. Стало быть, угодил ты в яму, в корзине проехавшись, а бычарой был видным… пока не отощал. Глядишь, соямники копать затеяли, так?

Снова открыв глаза, Чистик твердо решил больше не закрывать их, как бы ни хотелось.

— Точно. Подкоп наружу думали вывести. Рыли, рыли, докопались до большой стены и под нее пошли, в глубину, насколько потребуется. Наша-то яма – одна из самых глубоких, понимаешь? Одна из самых старых, из тех, что возле стены. Копали костями. Двое роют, еще двое землю выносят в горстях, остальные глядят, чего лягвы поделывают, да вынесенное утаптывают, чтоб на виду не валялось. И мне обо всем рассказали.

— Подкопались под стену и наткнулись на этот туннель? – спросил Молот.

Зубр истово закивал.

— Наткнулись, точно. Правильно говоришь. А крылокамень – там крылокаменное все, как во многих местах – трещину дал, понимаешь? Выскребли они землю из трещины, надеясь дальше пролезть. Видят: светочи. Тут они – как взбесились! Притащили булыжников и давай крылокамень колоть, расширять трещину, чтоб хоть как-то протиснуться, а он, говорят, рассыпается – ровно снежные хлопья!

Наковальня заулыбался, обнажив торчащие вперед заячьи зубы сильнее прежнего.

— Кажется, я начинаю догадываться, какая беда постигла вас далее, сын мой. Достигнув сих ужасных подземелий, вы обнаружили, что не в состоянии выбраться на поверхность. Ну разве я не прав? Разве не в этом вся суть? Разве суд Паса не справедлив?

— Ага. Так и есть, патера, – согласился Зубр и с заискивающей, едва ли не смиренной гримасой подался к Наковальне. – Только ты, патера, вот на что погляди. Ты ж сам минуту назад пристрелил пару моих друзей, так? И даже лошадки до Майнфрейма им не одолжил, верно?

Наковальня покачал головой. Пухлые щеки его задрожали, как студень.

— В данном случае я, сын мой, почел за благо предоставить решение их судеб самим богам. И в твоем случае поступил бы точно так же.

— Ладно, допустим, я прикончить тебя собирался. Это уж слово-лилия, понимаешь? Насчет этого я тебя за нос водить даже не думаю. Только теперь-то, патера, нам с тобой надобно все это позабыть. Оставить позади, как Пасом тово… заповедано. Что скажешь?

С этими словами Зубр протянул Наковальне руку.

— Сын мой, когда у тебя появится иглострел наподобие этого, я с радостью соглашусь на мировую.

Чистик невольно хмыкнул.

— Слышь, Зубр, а далеко вы в глубину забредали? Ну в поисках выхода?

— Довольно далеко, да. Только в этих подземельях надувательство хитрое на каждом шагу. И еще коридор коридору рознь. Одни водой залиты доверху, другие завалены. Некоторые вообще дверями заканчиваются.

— О дверях я тебе, Ухорез, кое-что расскажу, как только одни останемся, – пообещала Синель.

— Блеск, Дойки. Так и сделаем.

Покряхтывая от боли, Чистик кое-как поднялся на ноги, обнаружил, что клинок полусабли до сих пор в крови, вытер оружие подолом рубашки и спрятал в ножны.