Мои дорогие привидения - Алексей Котейко Страница 65

«Мечты и страхи, прямо дежавю», – подумал писатель.

Они подошли к небольшому домику на северной окраине города, недалеко от того места, где открылся проход сквозь время. За штакетником цвели пёстрые мальвы, в которых деловито гудели шмели. В проходе между домиком и гаражом было видно сушащееся на верёвках бельё.

— Пройди-ка, посмотри, нет ли там бального костюма, – попросил Фёдор.

Русалка покорно проскользнула в приоткрытую калитку и скрылась за домом. Вернулась она быстро и радостно закивала:

— Есть.

— Ну что ж, попробуем начать с малого.

* * *

Они попробовали раз.

И ещё раз.

И снова. И снова. И снова.

Побочным эффектом «наложения картинок» было то, что всякое воспоминание о писателе стиралось из посещённой эпохи, едва он снова оказывался по свою сторону дверного порога. Иначе бы в злосчастном дне выпускного бала разом шастало несколько десятков Фёдоров и столько же Оксан, постоянно сталкиваясь друг с другом.

Всякий раз по возвращению русалка на некоторое время выходила из дому, присаживалась на лавочку и, закрыв глаза, будто погружалась в медитацию. Однако, вернувшись, лишь печально качала головой. Что бы ни придумывал богатый на фантазию талант Феди, результат последующей встречи у реки оставался неизменным.

Парень крал, рвал, пачкал и всячески уничтожал выпускной костюм. Он раз пять подстерегал Дмитрия в разных местах Дубовежа и, испытывая беспредельное отвращение к самому себе, под видом уличной шпаны затевал с ним драку. Однажды Фёдор в такой вылазке едва не нарвался на Христофора Михайловича, который, увидев, что кавалера дочери избивает какой-то гопник, ринулся на помощь. От крепких кулаков водяного Федю спасло только отчаянное бегство огородами.

Затем писатель принялся за Ольгу Ильюшину. Повторив приёмы с порчей бального платья («в конце концов, парень и в трениках может прийти! а девчонке платье необходимо, как воздух!»), и даже пару раз попробовав инсценировать нападение, Фёдор остался ровно при том же результате, что и с самого начала. За это время он успел изучить не только расположение обоих домов, но и вызубрить их планировку, которую ему начертила на песке Оксана. А также познакомиться с матерью Оли, Еленой Ильюшиной, оказавшейся на редкость дотошной и неприятной женщиной средних лет, в которой чрезмерное любопытство сочеталось с невероятной подозрительностью. Её стараниями писатель родом из XXI века вторично удирал огородами, на этот раз – от вызванной «тётей Леной» милиции.

Поняв, что нахрапом ситуацию не возьмёшь, Фёдор перешёл к тому, что сам он назвал «планомерной осадой». Здесь ключевую роль должна была сыграть нематериальность Оксаны. К сожалению, девушка крайне болезненно переживала даже саму необходимость раз за разом сталкиваться с призраками собственного прошлого. А уж идея следить за Димой и Олей в попытке вызнать поминутно весь их день привела русалку в ужас. Федя с тревогой отмечал, что от череды эмоциональных встрясок Оксана заметно побледнела и осунулась, словно её начала пожирать изнутри неизвестная скоротечная болезнь. Тогда писатель попытался было самостоятельно проследить за обоими выпускниками, но результаты оказались более чем скромными.

Фёдор не сдался. У него было ощущение, что чья-то невидимая рука всё туже и туже закручивает болты, превращая ситуацию из просто сложной в неразрешимую. Однако чем больше неудач оставалось позади, тем упрямее становился парень. Он ни разу не сталкивался с поражениями за все те вылазки, что провёл с Баюном и Настей – и не намеревался отступать сейчас. Конечно, Федя не рискнул бы заявить, что нынешняя задача перевешивает по значимости уже решённые, однако постоянно твердил себе и Оксане, что выход обязательно должен быть.