Двери больше не нужны - Екатерина Соболь Страница 67

Гроза в воротах! на дворе!

Преображаясь и дурея,

Во тьме, в раскатах, в серебре,

Она бежит по галерее.

Борис Пастернак

Стены, потолок, шкафы – все медленно растворялось, опадало мутными хлопьями гаснущего сияния. Откуда-то раздались шаги множества ног, голоса, дребезжание колесиков чемоданов по плитке. Снаружи – в подлинной, настоящей реальности – тут находится вокзал, и сейчас его звуки просачивались сюда. Я поднялась на ноги, не отводя взгляда от отца, по-прежнему сидевшего на полу.

— Тебе конец, – выдавила я, стряхнув с руки остатки артефакта, похожие на искрящуюся воду.

Слова давались тяжело, по букве. Разумной части мозга едва подчинялась эта дикая, яростная, которая сейчас рвалась на волю. Как же отец самодовольно врал, уверенный, что я не вспомню! Я видела: он не рассчитал мою силу, не думал, что мы с городом по-прежнему связаны и я способна на что-то помимо бешеных дверей. Отец мне за все заплатит. Я сделала шаг к нему, он подался назад – испуганное, инстинктивное движение. Правильно, бойся меня.

— Прекрати, – одними губами произнес отец. – Тут все и так едва держится. Успокойся, ты же все уничтожишь.

«Успокойся»?! Я зарычала от ярости, и голубые хлопья посыпались быстрее. На моей штанине сжались чьи-то пальцы, я резко обернулась, думая, что в порошок сотру любого, кто попытается еще хоть что-то со мной сделать. Но это был Антон. Он сидел на полу и дико таращился на меня. Весь в крови, белый как мел. Наверное, такой взгляд был у его любимых поэтов, когда они напивались и вдохновенно писали стихи сутками подряд, запершись на холодном чердаке. В этих глазах был шок, но не страх, и гнев, охвативший меня, немного разжал тиски.

— Хватит… Рушить… Нашу контору… – потребовал Антон бескровными губами. – Лучше выгони… Козла.

Какой же он бледный. Нужно ему помочь, а то он умрет. Я задышала глубже, стараясь сосредоточиться на ощущении его пальцев, слабо сжимающих мою штанину. Кажется, сработало: хлопья стали осыпаться медленнее.

Я попыталась понять, что могу, но ко мне не вернулось ничего, кроме памяти. Всемогущество отец, похоже, отнял навсегда, а вот боль отнять не смог. Бесформенная, привычная, она проникла в саму ткань этого мира. Породила бешеные двери, растворила артефакт, а сейчас потихоньку уничтожала зал. Я со стоном потерла виски, отгоняя желание разрушать. Надо помочь Антону.

Титаническим усилием я заставила себя действительно успокоиться. Хлопья осыпающегося сияния исчезли без следа, но звуки вокзала не стихли – скорее слились в едва различимый шорох на грани слышимости, который надвигался отовсюду. А еще зал вокруг теперь казался бледнее, чем раньше, будто все краски разбавили водой. Летом я вот так же, разозлившись, чуть не уничтожила здание Стражи, и в тот раз моего желания оказалось достаточно, чтобы вернуть все как было. Но той силы я больше в себе не чувствовала и ничего создавать или чинить не могла. Зал выглядел целым, но невредимым точно не остался. Я чувствовала: что-то я здесь испортила. К счастью, хоть людей это не затронуло – они красок не утратили и теперь казались более настоящими, чем окружающая обстановка.

И все они в эту минуту боялись меня. Даже Белла. Все, кроме Антона.