Среди змеев - Марк Дж. Грегсон Страница 79

— Это уже не твое дело! – вспыхиваю я.

— Кровь Урвинов никогда не осквернится лантианской. – Дядя оборачивается и пристально смотрит на меня. – Закрадывается подозрение, что ты не на все готов ради победы. Впрочем, молодости это простительно. Тебя еще можно перековать. А я… сделаю все, что потребуется. – Снова посмотрев в иллюминатор, он с суровым, мрачным видом подносит к губам запонку-коммуникатор: – Исполняйте.

— Что ты задумал? – нахмурившись, спрашиваю я.

А потом с ужасом вижу, как за окном, с воплем и оставляя за собой кровавый след, проносится вниз человек. Ему отсекли руки, чтобы он, падая, не мог ими размахивать.

Казнь предателя.

— Грязееды, – тихо произносит дядя, глядя на падающего, – пришли к нам с войной.

Следом падают еще двое. Я вздрагиваю, когда стекло иллюминатора обагряется их кровью. Дальше люди начинают просто сыпаться: пять, десять, пятнадцать… Одну женщину порывом ветра прибивает к иллюминатору. На мгновение она успевает взглянуть на меня, и я с ужасом и отвращением смотрю, как она соскальзывает вниз. Следом сбрасывают очередной десяток лазутчиков, нет, даже больше. Казни не прекращаются. Кровавые брызги густо покрывают стекло.

Я отворачиваюсь, не в силах этого видеть.

Дядя взирает на меня с перекошенным от неудовольствия лицом. Но не потому, что снаружи лантиане, а потому, что я не могу на них смотреть.

Экзекуция длится еще несколько минут, и у меня сдавливает горло. В кабинете сгущается рубиновый сумрак; солнечный свет, пробиваясь из-за стекла, залитого кровью, окрашивает все багрянцем. Я словно сам весь в крови. В животе крутит, на коже выступает липкий пот. Дядя приберег этот спектакль для меня. Выявил всех лантиан в своем флоте, построил их на палубе, а потом приказал отрубить им руки и сбросить за борт у меня на глазах.

— Ты слаб, Конрад, – говорит он. – Грязееды низвергли наших сограждан. Как же нам победить в этой войне, если они делают то, на что мы не способны?

«Мы выше этого, – произносит у меня в голове мамин голос. – Мы лучше».

Дядя отворачивается от иллюминатора, за которым падают последние из казненных.

— Эти чудовища обрушили нашу столицу, а мы сбросим их, Конрад. Ты и я. Урвины. Мы сделаны из другого материала. Возвышение, – он делает паузу, – у нас в крови.

В стекло продолжают бить алые брызги.

Наконец сбрасывают последнего человека, и, когда его крик смолкает, кабинет погружается в тишину.

По приказу дяди входит слуга, он просит меня следовать за ним. Ноги онемели и почти не держат. Дышать и то удается с трудом. Но вот дядя, окровавленный иллюминатор и красное солнце за ним остаются позади, и я дышу, просто дышу.

Слуга проводит меня в огромные покои.

— Ваше высочество, – обращается он. – Это ваша каюта.

Я киваю как неживой.

Меня оставляют одного в этой роскоши, в окружении всевозможных удобств. Вот только широкие иллюминаторы, мягкие диваны и подносы с едой не вызывают у меня благоговения. Нет, я несусь прямиком в гальюн.

И там меня рвет.

* * *

После ванны и неспокойного короткого полусна, полного кошмаров, я надеваю новую форму, которую оставил мне дядя. Это белый костюм с серой жилеткой и значками всех двенадцати цехов. Потом меня вызывают в кабинет. С момента казней прошло несколько часов, и в животе у меня все еще неспокойно.