Злая: Детство - Грегори Магуайр Страница 80

— Так где же его клан? Ты нам скажешь?

— Дай договорить. Что до расходов на замену разбитого стекла – время, что ты отработала тут, пожалуй, покрывает эту сумму. Я ещё не свёл все цифры. Даже если… – он поднимает руку, – даже если ты настаиваешь, что у меня нет доказательств вины кого-то из вашей компании. Я не могу доказать это, а вы не можете доказать обратное. Так что мы в расчёте или близко к тому. Считай, что остаток долга – мой подарок. Но, девочка моя, какой же у тебя жалкий вид в этом бесформенном мешке. Повернись. Ужас. Смотри, как валик на поясе топорщится. Ни изящества, ни толку. Совсем тебе не к лицу.

— Оно и не должно быть мне к лицу, – бурчит Эльфи. – Это же одеяние, ну, для этой. Поющей сирены.

Она морщится – но что ещё тут скажешь?

— Снимай. В благодарность за то, как ты помогла мне с клиентами в последние недели, я тебе его перелицую. Ты ведь была настоящей находкой – все хотели поглядеть на тебя поближе, ещё до того, как ты решила сделаться… как это назвать? Трубой Господней? Ходячей иконой? Святой зазывалой?

— Перестань! – возмущается она, разобрав из его намёков достаточно, чтобы обидеться за отца, хотя ей самой скорее всё равно.

— Я сказал, снимай. Я разрежу эту тяжёлую дерюгу на полосы и пришью их к основе из муслина. Юбка станет вдвое, если не втрое легче, да и скроена будет по твоим бёдрам, а не по размеру твоей покойной матушки. Снимай, ну же, давай сюда. Это ненадолго. Если не управлюсь к вечеру, заберёшь завтра.

— Но я же останусь раздетой, это неприлично!

— О, ну дожили! Я думал, у тебя здравого смысла поболе. И тяги к свободе больше, чем у твоего правоверного отца. Ну да ладно, люди ведь и вправду будут языками чесать. Подожди.

Он исчезает и возвращается с простой длинной сорочкой из белёного льна, лёгкого, как марля, но вместе с тем достаточно плотного, чтобы не нарушать приличий.

— Ты такие видела, я их держу для клиентов, которые приходят в спешке чинить церемониальные облачения, не вынимавшиеся с прошлых похорон. Переоденься за ширмой и отдай мне эту броню, что ты зовёшь молитвенным нарядом.

Она делает, как велено: выходит обратно босиком, неловко переставляя зелёные ступни, и отдаёт тяжёлый плиссированный наряд матери в руки Унгеру. Тот принимает его, точно отец – тело сына, павшего в бою. Но когда его взгляд падает на Эльфи, он неожиданно краснеет.

— Ох ты, – только и говорит он. – Белое тебе идёт. Полагаю, узнать это тебе было неоткуда.

Она показывает ему язык:

— Я не желаю быть привлекательной.

— Ты это очень ясно демонстрируешь. И всё же время от времени тебе это удаётся, желаешь ты или нет. Ох, Эльфи, как же нам с тобой быть?

На этом разговор заканчивается. Он уходит в подсобку, и до Эльфи доносятся щелчки ножниц, разрезающих юбку её матери на лоскуты.

— Раз уж ты здесь, будь добра, привяжи оставшиеся крылья к верёвке на веранде, – просит Унгер. – Сезон кончился, но, может, кое-что удастся распродать по бросовой цене. На будущий год нужно будет придумывать новые модели: мода – дама капризная. Что и доказывает это безумие из Манникина. Чем они только думали? Что за чудачка была твоя мать?

Эльфи развешивает с полтора десятка пар крыльев, похожих на птичьи, остаётся ещё десяток. И вдруг она замечает внизу, под лестницей, ведущей в лавку, того мальчишку из Парииси. Тот стоит в вальяжной позе, куря сигарету, с самодовольной ухмылкой на лице.