Саат. Город боли и мостов - Дарья Райнер Страница 80

— Да. Что будет на второй стадии?

— Некроз. Инфекция приводит к воспалению. Кожная сыпь со временем превращается в язвы. Далее – выпадают волосы и зубы. На четвёртой – и последней – стадии болезнь поражает мозг. Насколько мне известно, пациентов, теряющих человеческий облик и способность ясно мыслить, здесь называют «бессловесными». Как я и говорил, не все доживают до финальных трансформаций. Поражение внутренних органов происходит предположительно на третьем этапе: чтобы говорить со стопроцентной уверенностью, необходимы лабораторные исследования или…

— Что? – спрашивает она после затянувшейся паузы.

— Ты понимаешь, Умбра. Вскрытие. В месте вроде Клифа у меня связаны руки. Здесь нет необходимых медикаментов, грамотных специалистов, инструментов, доступных в столице… Ничего. Это делает вспышку болезни вдвойне опасной. Непрогнозируемой. Я вынужден действовать наугад.

— Я у вас одна?

Умбра не произносит слово «подопытная», но оно подразумевается само собой.

— Да.

— Что будет после? – Она позволяет себе эту дерзость. – Когда добьётесь успеха?

— Ты будешь жить.

— А другие?

— Теоретически, твоя кровь может послужить для создания вакцины. Практически – я не обладаю возможностью её создать. – Пальцами в перчатке он потирает лоб. – Здесь царит проклятый древний век. Не люди, а тупоголовое стадо, нарушающее запреты. Будто не понимают, что тем самым подписывают себе смертный приговор. Прости, я не должен…

— Без обид, доктор, – отзывается она, но скорее машинально. Какая-то важная мысль, прятавшаяся в словах Луаса, настойчиво требует внимания, пытается до неё достучаться. Умбра хмурится, боясь отпустить нечёткий образ. В голове слишком гулко. Горячо. Даже если она выживет – каким-то чудом, можно представить на миг, – Клиф это уже не спасёт.

Всё началось с Латунного квартала, но что было до? Ведь ни одна зараза не берётся из воздуха, сама по себе, да и Каллима говорила, что судья был болен…

— Откуда она взялась? Хворь. В самом начале. То есть… понятно, что с проклятой колонии, но ведь прошло триста лет.

— Я не вирусолог, я хирург. Могу лишь сказать очевидную вещь. Вернее, две: либо на остров Ржавых Цепей прибыл живой носитель – не исключено, что из народа та-мери, – либо оказался вскрыт «могильник».

— Выходит, болезнь может спать в земле? – Умбра говорит медленно, больше не щурится: солнце окончательно уходит за сизый парус облака, и ей становится зябко.

— Да. Говоря простым языком – она «спит», а потом её будят. Идём внутрь, ты замёрзнешь.

Он первым поднимается с лавки и протягивает руку, но Умбра встаёт сама. Это маленькая, но важная победа. Ноги не только выглядят, но и ощущаются ветками. Нужно ходить, разгонять по жилам кровь.

— Я не хочу обратно в подвал, – говорит она честно.

— Это вынужденная мера.

— Думаете, если не запрёте люк, я приду к вам ночью?

— В сознании – нет. Но в предыдущие ночи ты бредила. Мы не знаем, что будет дальше.

Луас закрывает за ней дверь. Зажигает лампу на кухонном столе. Достаёт из буфета бутыль с содержимым цвета спелой вишни и вынимает пробку. Жидкость льётся в стакан, похожая на вино или гранатовый сок.

— Для начала мы кое-что попробуем. – Он придвигает стул ближе к Умбре. Говорит негромко, но вместе с тем твёрдо, не терпящим возражений тоном. – Присядь. Выпей.