Тень среди лета. Предательство среди зимы - Дэниел Абрахам Страница 82

— Надо поставить ночную свечу, – спохватился он.

— Как пожелаешь, – ответил Бессемянный.

Маати не хотелось вставать и уходить в дом. Он смотрел на силуэт андата с одной назойливой мыслью; воспоминание о книге и необычная робость Бессемянного смущали его, волновали, не давали покоя.

— Бессемянный-тя, я тут подумал… Можно вопрос? Сейчас, пока мы еще друзья.

— Играешь на моих чувствах, – произнес андат, словно забавляясь.

Маати подтвердил это позой веселого согласия, и Бессемянный кивнул:

— Спрашивай.

— Вы с Хешаем-кво в некотором роде одно целое, правда?

— Иногда рука дергает куклу, иногда кукла водит рукой, но нити связывают обоих. Да.

— И ты ненавидишь его.

— Да.

— Раз так, ты ненавидишь и себя тоже?

Андат сел на корточки и стал рассматривать дом, чернеющий в звездном свете, будто картину. Он так надолго умолк, что Маати решил, что не получит ответа. Однако чуть погодя ответ пришел – тихий, чуть громче шепота:

— Да. Каждый миг.

Маати подождал еще немного, но Бессемянный больше ничего не сказал. Тогда юноша взял вещи и встал, чтобы вернуться в дом. Перед андатом он задержался и тронул его за рукав. Бессемянный остался недвижим как скала: не дрогнул, не проронил ни слова. Маати поднялся в дом, зажег ночную и лимонную свечи и приготовился ко сну.

Хешай вернулся перед самым рассветом. От него несло дешевым вином, на одежде расплылись пятна. Маати помог ему привести себя в порядок перед аудиенцией – подал свежее платье, принес таз для мытья головы и бритвенный прибор. С красными глазами, конечно, ничего нельзя было поделать. Все это время Бессемянный сидел то в одном углу, то в другом и вел себя на удивление тихо. Выпил Хешай мало, съел еще меньше, а когда солнце позолотило верхушки деревьев, вышел вразвалку из дому. Маати с андатом последовали за ним.

День выдался славный – над морем на востоке громоздились выше гор облака, белые, как хлопок. Во дворцах суетились рабы и челядь, изящной поступью вышагивали сановники утхайема. У всех свои дела, подумал Маати. И у поэтов тоже.

Представители Дома Вилсинов ждали их в переднем зале. Беременная стояла перед входом в окружении слуг, без конца поправляя юбки, специально пошитые к этому дню, чтобы скрыть ее от нескромных взглядов, но не задержать плод, когда тот покинет утробу. Маати почувствовал приступ паники. Хешай-кво бродил туда-сюда мимо женщин и слуг, поводя красными глазами. Искал, видимо, Лиат Чокави, которая должна была вести торг.

Лиат нашлась в самом зале – что-то бормотала под нос и мерила шагами пол. На ней было белое одеяние с голубой нитью – цвета траура. Волосы, убранные в узел, подчеркивали нежность кожи, изящный изгиб шеи. Маати залюбовался ею. «Именно такая, – подумал он, – могла понравиться Оте-кво и полюбить его». Увидев их, Лиат подняла глаза и приняла позу приветствия.

— Можно уже? – буркнул Хешай.

Не узнай Маати его лучше, он не услышал бы за грубостью боли. Боли и ужаса.

— Мы ждем лекаря, – сказала Лиат.

— А он что, опаздывает?

— Это мы пришли раньше времени, – тихо поправил Маати.

Поэт гневно зыркнул на него, дернул плечом и переместился вглубь зала, где угрюмо уставился в окно. Бессемянный, перехватив взгляд Маати, поджал губы, тоже дернул плечом и побрел на солнце. Маати, оставшись наедине с девушкой, изобразил церемонную позу приветствия. Лиат ответила тем же.