Чудеса за третьей дверью - Алексей Котейко Страница 84

Серебристый «Рено», до отказа забитый новым инвентарём, семенами и рассадой, припарковался во дворе шато часа за полтора до заката. Уже на лесной дороге, на последнем километре пути, Степан успел пересказать Нике историю Мадлены Соваж, и вкратце описать найденные ими картины. Теперь вся компания, достав сокровища из гардеробной и расставив их по всей спальне, любовалась коллекцией. Время от времени то Степан, то кто-нибудь из фейри поглядывал на девушку в ожидании вердикта, а та медленно переходила от полотна к полотну, то и дело наклонялась поближе, всматривалась в детали, мазки кисти, подписи художницы.

— Это определённо написано одним человеком, и это работы зрелого мастера, не ученичество, – наконец сообщила Ника. – Тут видно отточенную технику, излюбленную палитру. Видно поставленную руку и чёткое понимание того, что Мадлена Соваж хотела перенести на холст, какого эффекта желала достичь. Знаете, стоимость работ – это всегда стоимость мастерства и имени. Не представляю, чего стоит имя Соваж, но её мастерство точно стоит очень дорого. Вы планировали их продать?

— Нет, – Степан равнодушно махнул рукой. – Я намеревался повесить их в отеле, сделать его изюминкой. Мне подумалось, что поклонники творчества Мадлены Соваж, да и просто те, кто любят такие истории и загадки, будут приезжать сюда уже просто ради одних только картин. Но кроме этого они – часть шато, его истории. Из людей только вы и я знаем, насколько глубоко эти полотна соприкоснулись с самим духом этой земли.

— Да, – тихонько сказал Ника, любуясь одной из картин.

На этом полотне художница изобразила то ли очень раннее утро, то ли поздний вечер. В лесном овраге среди густых теней двигалась какая-то неясная, но, похоже, высокая фигура, то ли сутулая, то ли сильно согнувшаяся. Разобрать, кто именно это был, не представлялось возможным, и ни Дуфф, ни Руй не могли с уверенностью сказать, кого именно написала Мадлена Соваж. Домовой с сожалением заметил, что подобного он в окрестностях никогда не встречал, а гоблин заявил, что силуэт слишком неопределённый, и что это может с равным успехом быть фейри, дух или просто причудливой формы пенёк.

— Картины – часть наследства, поэтому у вас на них такие же права, – заметил Степан. Девушка нахмурилась и прикусила нижнюю губу. Серые глаза потемнели – он уже знал, что это означает у Ники подкатывающую вспышку гнева, которую она сейчас подавляла усилием воли.

— Нет, – решительно покачала она головой.

— Это глупо, – в свою очередь нахмурился Степан.

— Пусть. Я не возьму картины.

— Ника, это само по себе состояние. Вы сможете продолжить учёбу, открыть своё дело, путешествовать.

— Вы меня выгоняете? – спросила девушка, и мужчина с удивлением увидел, что гнев растаял без следа, а в глазах теперь поблёскивают слезы.

— В смысле – выгоняю? – оторопело переспросил он.

— Я понимаю, у вас свои планы насчёт шато, вы уже начали их претворять в жизнь, и это прекрасные планы, и я буду очень рада, если у вас всё получится, и… – Ника говорила быстро, словно боясь, что ей не хватит решимости сказать то, что нужно сказать, – …и я понимаю, что вас с этим имением и с фейри связывает нечто большее, чем просто право наследования. Не знаю, что, но я чувствую это. И вы, конечно, вправе запретить мне появляться в шато, я пойму, я не обижусь… – слезинки уже дрожали на ресницах.