Тень среди лета. Предательство среди зимы - Дэниел Абрахам Страница 87

— Как будто северное имя, – сказала она. – А когда он его так называл?

— Я приставил к ним человека для слежки. Он подслушал разговор.

— Как-то не вяжется с тем, что Лиат о нем рассказывала.

— Что ж, значит, будем держать ухо востро. Пока нам от этого ни жарко ни холодно, хотя не нравятся мне такие странности.

— А как насчет Мадж?

— Кого? А-а, островитянки. Надо будет подержать ее при себе недельку-другую. Потом отправлю домой. Один торговый Дом как раз готовит корабль на восток. Если хайские следователи к тому времени оставят ее в покое, я оплачу дорогу. Второй случай может представиться не скоро.

— Надеюсь, ты проследишь, чтобы она добралась благополучно?

— Да, хоть об этом позабочусь.

Долгое время они сидели молча. У Амат было так тяжело на сердце, словно его обложили свинцом. Марчат сидел неподвижно, почти как одурманенный. «Бедняга Вилсин, – подумала она. – Из кожи вон лезет, чтобы представить все в лучшем свете, но сам себе не верит. Слишком умен».

— Стало быть, – тихо сказала Амат, – займемся договорами с красильщиками. Каковы наши условия?

Марчат встретился с ней взглядом и слабо усмехнулся в усы. Почти две ладони он знакомил ее с мелкими делами Дома Вилсинов – соглашениями, которых достиг со старым Саньей и гильдией красильщиков, сложностями сообщения с Обаром, с пересмотром утхайемцами налоговых ставок. Амат слушала и исподволь, мало-помалу втягивалась в работу.

То и дело она задавала вопросы, чтобы получше разобраться самой и привлечь к обсуждению Марчата. На какое-то время ей почти удалось притвориться, что ничего не случилось – ни с ней, ни с ее отношением к Дому, где она так долго служила. Почти, да не совсем.

Когда она уходила, ее пальцы были сморщены от воды, зато в голове прояснилось. Предстоял не один день усердного труда, чтобы упорядочить дела. Потом будет осень и снова работа: на Дом Вилсинов – нельзя ведь просто взять и бросить Марчата, – а после, пожалуй, на себя.

Два дня кряду, с тех пор как Хешай отказался вставать с постели, в жилище поэта толпились люди. Утхайемцы, слуги хая и представители ведущих торговых Домов являлись его навестить. Посетители тянулись и днем и ночью, приносили еду, питье, едва прикрытое любопытство и взаимные, пусть и не явные обвинения. Маати приветствовал новоприбывших, принимал дары, усаживал, если находилось место. От нескончаемых поз благодарности у него болели плечи, и хотел он только одного: поскорее всех выставить.

В первую ночь ему пришлось туже всего. Он стоял за дверью Хешаевой комнаты и колотил, требовал и увещевал до половины свечи. Наконец дверь ему открыл… Бессемянный.

Хешай лежал пластом на кушетке, вперившись в никуда, бледный и обмякший. Белый полог его кровати казался погребальным саваном. Маати тронул поэта за плечо. Рассеянный взгляд на миг скользнул к нему и тут же устремился вдаль. Маати сел на стул и остался там до утра.

Ночью Бессемянный то и дело бродил взад-вперед по комнате, точно кот, ищущий лазейку в поленнице. Порой смеялся под нос. Маати ненадолго задремал тревожным сном, а когда очнулся, андат сидел на постели и, согнувшись над самым ухом Хешая, что-то быстро и резко шептал. Лицо поэта мучительно исказилось и побагровело. Пока Маати соображал, что происходит, андат смотрел на него и улыбался, не прекращая изливать яд. Юноша закричал на него и отпихнул прочь.