Саат. Город боли и мостов - Дарья Райнер Страница 87

Её короткий смех и впрямь прозвучал чужеродно, как если бы песню на похоронах затянули не плакальщицы, а балаганные шуты. Но, несмотря на это, ей стало хорошо.

— Ты выглядишь лучше, – отмечает Враг довольно. Делает какие-то пометки на листе бумаги, сложенном на коленях.

Она опускает ресницы, представляя, как по очереди обнимет всех братьев. И напоследок – Ската. Дольше всех, но не так, чтобы Горчак отвесил едкую шутку, а Карп подхватил её и пустил дальше – со всеми цветистыми подробностями, хоть и без зависти. Со светлой горечью.

«Вашу руку, мона».

А ведь как хорошо начинался тот сон!.. Если собраться с силами, она, наверное, и станцевать может, чем точно повергнет Луаса в ужас. Не стоит рисковать.

Подставляя лицо осеннему ветру, Умбра слушает рассказ о том, как добрый доктор спас умирающую в переулке Хребта. Бедняжка была без сознания и бредила, говоря о каких-то башмачках. Очевидно, заражённая.

— Почему вы не прошли мимо?

— Я давал клятву.

— Врачебную? А как же тысячи тех, кто умирает в изоляторе?

— Зачем эта провокация, Умбра? Ты ведь понимаешь всё сама.

Он снова сидит на противоположном конце лавки. Линзы очков сверкают бликами. Почти как у Сома. Умбра ловит себя на мысли, что уже сроднилась с маской. Ей не интересно, какое у доктора лицо, будто его и нет вовсе. Как говорит Карп, «таким из мамки вышел».

— Мне хочется понять. У нас с вами разные ответы и причины помогать. Я могу верить в судьбу, а вы… человек науки, сами говорили. То, что вы взяли и принесли меня сюда, это поступок…

— Иррациональный?

Она хмурится.

— Опять сложно. Я бы сказала по-другому.

— И как?

— Добросердечный.

— По себе судишь… Но представь монету на дороге.

— Ничейную?

— Именно. Ты поднимаешь её. Каковы твои мысли?

— Ну, кто-то обронил.

— Допустим. Идёшь дальше и находишь ещё одну монету. Старинную, золотую.

— Это какая-то игра?

— Если хочешь, – отзывается Луас. – Если тебе так больше нравится. Я не всегда бываю занудным.

— Ну хорошо. Я подумаю, что меня водят за нос.

— Но тебе станет интересно, откуда они взялись? Вдруг рядом находится клад?

— Или банда нутряков.

— Ищешь подвох, это хорошо. Но нет, никто не скрывается поблизости.

— Тогда продолжу идти по дороге – вдруг увижу третью.

Луас довольно покачивает головой.

— Россыпь монет приведёт тебя к сундуку с сокровищами.

— Настоящими?

— Более чем. Жемчуг, алмазы – всё, что захочешь и сможешь вообразить. Тебе станет интересно, кто владел ими раньше и почему бросил клад?

— Конечно, станет, ведь…

— Никто в здравом уме с ним не расстанется, так? – Маска доктора сползает с носа, и он поправляет её быстрым жестом. – Мотивы людей нам часто неясны. Они идут вразрез с нашими представлениями. Чужая душа – чужой мир. Так всегда было. И будет.

— Вы просто не хотите отвечать.

— Чтобы ты поняла, почему, – он делает ударение на последнем слове, – мне придётся пересказать всю свою жизнь. Или, по крайней мере, несколько лет – до этого момента.

Умбра ковыряет ногтем край бинта: пожелтевший узелок ослаб и выпустил нити. Пока она спала, Альтред мазал её ступни и ладони какой-то пахучей мазью, которая застывала на коже коркой. Или то лопались мелкие волдыри и вытекала сукровица вперемешку с гноем. Умбра не знает. У неё теперь странные отношения с телом. Она будто смотрит на него со стороны – как на чужое. Близко нельзя, слишком больно. Жалко станет до слёз. А слезами, как известно, горю не поможешь.