Бес лести предан - Элиот Лилит Страница 91

Александр, не выдержав, расхохотался.

— А ведь если бы в нашу первую встречу кто-то сказал, что у тебя есть чувство юмора, я бы в жизни не поверил. Так зачем ты меня искал?

— Его высочество велел узнать, все ли у вас готово к завтрашнему выезду.

— Да чего там готовить? Можно подумать, едем на войну, а не на именины Константина.

«Очень может быть, для его высочества это одно и то же».

Цесаревич, как мог, избегал поездок в столицу, но когда все же приходилось, отправлялся будто на казнь. Александр – другое дело, он часто ездил в Петербург и что отцовский, что бабушкин дворы любил одинаково.

Мимо прошмыгнули две девицы-садовницы, последний раз проходясь метелками по парковым дорожкам. Когда Александр одарил их ласковой улыбкой – вспыхнули, как факелы.

— Пойдемте, – нетерпеливо позвал Алексей. – Не то правда комендантский час нарушите.

Девицы теперь кружили поодаль, загадочно посматривая из-под ресниц, хотя обычно старались как можно скорее убраться подальше от его мрачного взора. Можно подумать, при великом князе он постесняется выговаривать им за криво постриженный куст…

— Ну идем, идем, – Александр развеселился пуще прежнего. – Я тебе говорил, будешь улыбаться чаще – и тебе начнут глазки строить.

Щеки запекло.

— Мне это не нужно.

— Ого, ты прямо как Константин! Только ему шестнадцать, а ты лет на десять старше. Жениться пора.

— Не до этого.

Служба сжирала все время, куда тут жену с детьми втиснешь?

— Да время-то найдется, было бы желание. Хочешь, я тебя кому-нибудь завтра представлю? При бабушкином дворе много славных девиц, кто-нибудь да приглянется.

— Не надо! – поспешно выдохнул Алексей.

То, что его включили в свиту цесаревича для завтрашнего визита, уже страшно – разве место ему в сверкающих залах Зимнего Дворца? А уж Александрова блажь… Да ни одна из тамошних дам по своей воле на него не взглянет – и слава богу.

Из-за деревьев показался гатчинский дворец. На лестнице они простились: Александр пошел к себе, а Алексей направился к Герману. Последнее время они занимались реже, больше перерывали прочитанные и перечитанные книги. Азы Алексей освоил, а больше Герману поделиться с ним было нечем.

Алексей переступил порог и увидел упакованные сундуки и саквояжи. Бессмысленно уставился на них. Из растерянности вывел голос Германа:

— А, ты-то мне и нужен. Поди сюда, мальчик, поможешь мне снять эту чертовщину.

Когда-то давно они закинули на верхнюю полку шкафа самые бесполезные свитки, такие неразборчивые, что и перевод не закажешь. Чтобы снова достать их, даже Алексею пришлось встать на цыпочки.

Он протянул пыльные свитки Герману.

— Вы что, уезжаете?

— Нет, я так, забавы ради собираю и разбираю багаж, – старик бережно уложил свитки сперва в футляры, затем – в раскрытую сумку. – Чему я тебя так и не научил, так это не задавать глупых вопросов.

— Но как же… Почему так скоро?

— Скоро? Mein lieber Junge[2], полтора года для меня – огромный срок. Есть много мест, где я сейчас нужнее. Только добрые чувства к цесаревичу задержали меня так надолго.

— Но ведь я столько всего еще не знаю!

— Я теперь знаю не больше, чем ты. Всему необходимому для выживания я тебя обучил, даже свой проклятый список ты закончил, хотя, поверь мне, затея бесполезная, – Герман поморщился. – Гатчина славное местечко, и то, что цесаревич тут сделал, прекрасно, но он не сможет целую страну превратить в казарму и заставить жить по тысяче правил и предписаний. Попробует – только всех обозлит, и дай бог не закончит, как его отец.