Стражи восемнадцати районов - Антонина Крейн Страница 99

Мир, полный противоречий. И люди – их главные проповедники.

Иногда я вообще не понимаю, как дорос до своих двадцати трех и не свихнулся – столько контрадикторных правил умещались в моей голове.

Интересно, впишется ли Феликс в мою концепцию о «безопасном» детстве как залоге его открытости? Он говорил, что в Академии какое-то время был изгоем – но ведь туда поступают только в семнадцать лет. А чем Рыбкин занимался до этого?

Надо будет расспросить его.

Устав от шума и духоты, я вышел из бара подышать. Перед входом тоже была толпа, да еще и курящая, – так что я, в поисках уединения, свернул за угол, в подворотню. Самому себе напомнив персонажа какой-нибудь молодежной драмы, я решил сделать то, что так часто видел на экране: прижался спиной к стене и сполз по ней.

Так обычно делали герои, разрываемые чувствами. В жизни это оказалось ужасно неудобно, потому что красная кирпичная кладка царапалась и едва не протерла мне рубашку на спине.

Возможно, надо делать это, не так сильно упираясь лопатками?

Я задумчиво приподнялся и попробовал еще раз. Нет, теперь получалось так, словно я просто приседаю, независимо от стены, скорее спортивно, чем трагически. Я снова встал, и…

— Жень, с тобой все нормально? – поинтересовался выглянувший из-за угла Феликс.

— Да! – выпалил я, подскакивая. – Решил немного размяться.

Он с любопытством наклонил голову, сережка в виде поднятого большого пальца качнулась в ухе.

— Ты лучше в более освещенных местах разминайся, не в таких подворотнях, – от души посоветовал Феликс. – И приятно тебе возле мусорки отираться?

— Какой мусорки? – не понял я, но уже в следующий момент действительно почувствовал неприятный гнилостный запах.

Я оглянулся. В паре метров от меня оказался огроменный зеленый бак. Подобные стояли под окнами моей московской квартиры, в пять утра их содержимое закидывали в грузовик и увозили черт знает куда. Рабочие всегда делали это так громко, что мне хотелось назвать их петухами. (Не в оскорбительном смысле. В зоологическом. Утро и все такое.)

Между тем я был совершенно уверен, что еще минуту назад никакого бака в подворотне не было. Я бы точно почувствовал эту вонь. Которая, кстати, стала еще сильнее.

«А мусорки в Петербурге, случайно, не умеют перемещаться на своих двоих?» – хотел было шутливо спросить я, как вдруг…

Мое предположение обернулось правдой. Вот только бак приподнялся не на «двоих», а на всех «шести». Железные ноги – словно у какого-нибудь роботожука из постапокалиптических фантазий – выдвинулись со дна. А в грязно-зеленом боку распахнулась челюсть и открылись злые красные глаза над ней.

Я даже не успел понять, что происходит, а оживший бак, щелкая зубами, уже поскакал ко мне.

Так это же проклятая тварь!

— В сторону! – рявкнул Феликс, на которого я, невольно попятившись, налетел спиной.

Невнятно взвыв от удара затылком в челюсть, Рыбкин схватил меня за плечи и буквально отшвырнул. Упав на асфальт, я с открытым ртом наблюдал за тем, как Феликс, подхватив какую-то арматуру, вставляет ее поперек пасти твари, словно распорку.

Мусорный бак взревел, обдавая нас таким зловонием, что у меня зашевелились волосы на голове.

— Ах ты ж сволочь неэстетичная! – оскорбился Феликс и сложил руки в боевую магическую печать.