Кощеева гора - Елизавета Дворецкая Страница 112

Закончив, Глядена гордо выпрямилась и осмотрелась в тишине. Повесть ее имела успех: все поеживались, хорошо представляя себе страшных гостей из тьмы.

— Это могли быть вилькаи, да? – негромко спросил Торлейв у ближайшего к нему парня. – И девок они не поели, а иной какой урон нанесли?

— А ты откуда знаешь про вилькаев? – удивился тот. – Тебе Жданей, что ли, рассказал?

— Жданей?

Теперь Торлейв удивился. Потом сообразил: видно, уже все знают, что вчера он вместе со Жданеем пировал у Миродара и почти с ним сдружился. Свинческ – не Царьград, тут все на виду, и всем любопытно, куда он ходит и что делает.

— Нет, не Жданей. Прияна рассказала. Княгиня Прияслава. Я ведь здесь уже был, две зимы назад. А ты как раз был в лесу? – Торлейв прикинул возраст собеседника: лет восемнадцати.

Среднего роста, крепкий, тот держался уверенно, как человек, доказавший право стать взрослым. На продолговатом простом лице с маленькой темной бородкой выделялись черные, почти сросшиеся брови. Рубаха серой некрашеной шерсти была оторочена на вороте полоской узорного красного шелка, серые порты сшиты широкими, по варяжскому образцу, а главную принадлежность праздничного наряда составляли яркие красные обмотки. На шее железная гривна с маленькими «молоточками Тора», но на варяга парень не похож: видно, из местной ославяненной руси.

— В начале лета воротился, – с некоторым сомнением все же ответил тот. – А у вас в Киеве что… есть свои вилькаи?

— В Киеве – нет. Там парень как подрастет, ходит не в лес, а в поход. Меня на тринадцатое лето в Царьград отправили. На пятнадцатое – в Каршу. У моей матери там знакомцы остались, надо было навестить.

Торлейв улыбнулся, но не стал уточнять, по каким делам он навещал старинных знакомых Фастрид в хазарской Карше.

— Твоя мать, что ли, хазарка? – удивился собеседник, оглядывая его лицо, светлые волосы и глаза: на хазарина Торлейв никак не походил.

— Нет, она из кривичей псковских, из той же веси родом, что Эльга, наша княгиня. В Каршу она попала с моим отцом, несколько лет там жила, пока он в походах был. Я там и родился, в Карше. Шести лет меня мать в Киев привезла.

— Ты и по-хазарски знаешь? – Парень измерил его изучающим взглядом, прикидывая, может ли рождение в столь далеком краю возместить то, что гость не проходил перерождение из человека в волка и обратно, без чего мужчина здесь не считался достойным уважения.

— Знаю. И по-гречески еще.

— В Царьграде выучился?

— Нет, там же в Карше. Моя нянька была гречанкой. Мать со мной говорила по-славянски. По-варяжски – Бёрге Темнота, мой кормилец. Мать нарочно взяла мне кормильца из варягов, из старых отцовых людей, чтобы я знал язык моего отца. Его самого я никогда не видел, он погиб, когда мне было года три. А из хазар у нас челядь. Илисар у меня хазарин, он на княжьем дворе остался. Я в детстве путал, какие слова кому говорить.

— Какого ж ты племени? – Собеседник сам запутался. – Мы думали, ты киянин…

— Я – русь. – Торлейв двинул плечом, не видя в своем сложном происхождении ничего особенного. – Русь ведь, филос му, это не племя, русь – это дружина. А ты из каких?

Парень какое-то время смотрел ему в глаза, потом подал руку:

— Мы – смоляне. У меня дед из варягов был, но я его не видел даже, он рано умер. Я – Солонец. И Коростель, если что…