Новая сестра - Мария Воронова Страница 139

— Об этом, но не только. – Отставив чашку, она поднялась с табуретки. – Еще о том, товарищ Гуревич, что во времена обострения классовой борьбы не стоит болтать лишнего.

— Во времена чего, простите? – Гуревич тоже встал, и Мура, хоть их разделяла табуретка, вдруг остро почувствовала его близость, почти так же, как тогда, на мостках.

— Во время обострения классовой борьбы по мере приближения к социализму, – отчеканила Мура, – это ленинский тезис. Для кого я доклады делаю вообще?

— Не для меня, – Гуревич сказал это в сторону, тихо, так, чтобы Мура услышала, но как бы не услышала.

— Прошу вас, товарищ Гуревич, держите язык за зубами, – сказала она мягко.

— Да я в общем и не бегаю по клинике с воплями «долой царя!», – улыбнулся он, – другие занятия находятся.

— Этого мало. Поймите, товарищ Гуревич, обстановка сложная. – Муре самой противно было это говорить, но приходилось. – Враги только и ждут, чтобы извратить ваши слова и использовать их во вред нашему общему делу, помешать социалистическому строительству.

— Н-да? – по-совиному наклонив голову набок, Гуревич с любопытством уставился на нее.

— А вы напрасно смеетесь. Нельзя представить дело так, что социализм будет развиваться, а враги отступать молча, не пытаясь удержать своих позиций, – выдала Мура фразу из старого доклада, – а вы своей болтовней неосторожной даете им оружие в руки.

Гуревич посмотрел на нее еще внимательнее.

— Мария Степановна, – сказал он осторожно, – я не спрашиваю вас, где вы встречали этих врагов, где видели их позиции. Если видели, то кто я такой, чтобы с вами спорить? Но один вопрос я вам все-таки задам: Мария Степановна, вы действительно думаете, что построение процветающего общества без свободы слова реально возможно?

— Не имеет значения, что я думаю, – отчеканила Мура, – главное сейчас – сплотиться и следовать генеральной линии партии.

— Конечно, конечно, – лампочка в белом фарфоровом абажуре под потолком вдруг мигнула и потускнела, и в ее неверном свете Гуревич стал похож на святого со старой иконы.

— Надеюсь, вы меня поняли, товарищ Гуревич. – Мура пригладила юбку.

— Надеюсь, что да, Мария Степановна. – Гуревич потянулся за ее пальто. – И надеюсь, что нет.

Подавая Муре пальто, он задержал руки на ее плечах, ровно настолько, чтобы она успела обернуться, если бы захотела.

Она захотела. Повернуться бы к нему лицом, прижаться щекой к щеке, как тогда, на мостках… Искушение было таким сильным, что Мура вонзила ногти в ладони.

Гуревич отступил и потянулся за своей шинелью:

— Пойдемте, Мария Степановна.

Она хотела сказать, что провожать не нужно, что кто-то из припозднившихся сотрудников может увидеть их вместе и подумать нехорошее, но молча застегнула пальто и последовала за ним.

Гуревич больше не предлагал ей руку, они шли рядом, едва соприкасаясь плечами, как солдаты в строю, и молчали, но Мура чувствовала, что сейчас хорошо им обоим. Они оба смотрят на сверкающие, будто покрытые инеем звезды, и смутно понимают, что, как есть, так и надо. Так и следует быть.

Возле арки, ведущей во двор, Мура сняла варежку и протянула Гуревичу руку. Он тоже стянул перчатку и эту руку пожал.

Его рука была сухая и горячая. Мура быстро выдернула свою:

— Идите, товарищ Гуревич. Вам надо беречь руки от холода.